«Милый мой Юрочка! Я никогда не писала тебе писем, в этом просто не было необходимости: мы ведь раньше никогда надолго не расставались. Я думаю, ты простишь меня за сумбурность изложения, наивность и немудреный слог. Знаю, ты всегда понимал меня, как никто другой, и без труда угадывал мои душевные порывы.

…Знаешь, почему мне захотелось написать тебе? Просто вчера я перебирала старые диски и неожиданно обнаружила среди них один, на котором твоей рукой черным маркером было подписано: «Т. Буланова». И вдруг вспомнила, что Таня была твоей любимицей.

Как-то я вошла к тебе в комнату — ты как раз слушал эту певицу. Она исполняла что-то очень грустное своим чистым, неповторимым, необычайно задушевным голосом, и на твоей щеке блеснула слеза.

Ты смутился. А я не удивилась, нет… ведь я тоже понимала тебя, как никто, просто никогда не видела тебя таким — ты всегда был сдержан в проявлении чувств. С того момента эта удивительная, искренняя и по-детски непосредственная певица стала близка и мне.

Я установила диск в компьютер и уселась слушать… и уже не могла оторваться. И тоже плакала. А ты как будто был здесь, рядом… И было удивительное ощущение, что певица поет о нас с тобой.

…А помнишь, любимый, как мы с тобой познакомились?

***

В том мерзлом памятном октябре нас, молодых инженеров, откомандировали в помощь подшефному совхозу на уборку сахарной свеклы. Такая же группа молодежи от вашего завода прибыла на неделю раньше и уже успела обжиться в выделенном для вас совхозом большом доме с настоящей деревенской печкой, которая пришлась как нельзя кстати: стояли ранние заморозки. Ваши парни разместились в большой проходной комнате — горнице, где находилась печь, а во второй, поменьше, выходящей окнами на улицу, — девчата.

Всех наших ребят расселили в другом доме, неподалеку, а четырех девушек подкинули к вам — в третью, маленькую пустующую комнатку с выбитой форточкой.

Автобус наш прибыл в село уже к вечеру, когда на дворе начало темнеть.

И вот мы в доме. Сгрудившись посреди абсолютно пустой комнаты и поеживаясь от холода, мы растерянно жались друг к другу, не представляя, как будем здесь жить. Тем временем ваши парни, удобно устроившись на своих раскладушках, беззастенчиво разглядывали нас через распахнутую дверь.

Заскрипела ржавыми петлями входная дверь, и в проеме показался высокий черноволосый парень в летчицкой куртке нараспашку и с раскладушками в обеих руках. Следом им же были доставлены еще две кровати и пара грубо сколоченных табуреток.

Вскоре все было быстро и ловко расставлено по местам, а наши матрасы и постельные принадлежности, также выгруженные из совхозного автобуса тем же добровольным помощником, разложены на раскладушках. При этом парень не проронил ни слова!

Потом ваши девушки кинулись помогать нам обустраиваться, и мы быстро перезнакомились. Неожиданно раздался громкий стук в окно — все испуганно вздрогнули.

Оказалось, там, с улицы, кто-то, старательно выстукивая молотком, заколачивает нашу форточку листом фанеры. Находясь в освещенной комнате, мы не увидели его лица: за окном уже опустилась ночь. А девчонки, вдоволь насладившись нашим недоумением, наконец соизволили разъяснить, что это наверняка хлопочет Юрка, парень из их заводской бригады наладчиков — ну тот, что раскладушки притащил. Больше некому.

Вот это содержательное «больше некому» мне особенно понравилось! К тому же по их безразлично-равнодушному тону мы смекнули, что этот самый «Юрка» никакого интереса для их девичьей публики не представляет: в симпатягах не числится, на гитаре не брынчит, красивых слов девушкам говорить не умеет — словом, не обладает качествами, обязательными для любого мало-мальски видного кавалера.

Правда, у меня на его счет возникло свое собственное мнение, которое я, не удержавшись, тут же и высказала, не скрывая зависти: мол, вот ведь муж кому-то достанется! Девушки вскинули брови и с удивлением уставились на меня, из чего я заключила, что, видимо, такая простейшая и рациональная мысль еще не приходила в головы этих юных, ветреных особ — девчонки были младше нас лет на пять. Но как оказалось в дальнейшем, некоторые сомнения в эти симпатичные легкомысленные головки я все же посеяла…

Но самое шокирующее ожидало нас, вновь прибывших, впереди. Меня мучило любопытство и не терпелось получше разглядеть необычного паренька. Мы уже успели переодеться и, рассевшись на аккуратно заправленных постелях, оживленно переговаривались и ждали, когда же, наконец, явится наш «тимуровец», чтобы на полном основании покрасоваться перед незнакомыми девушками, принять от них слова благодарности, ну и… познакомиться.

Ждали долго. Тогда я, не выдержав, вышла из комнаты и направилась к выходу, сделав вид, что собралась на улицу. На своей раскладушке, что почти у самой двери, сидел тот самый парень. На коленях у него лежал вскрытый транзисторный приемник, а сам хозяин сосредоточенно «ковырялся» инструментом в его загадочных внутренностях, периодически посматривая на маленький приборчик со стрелкой, лежащий рядом. Надо же! И это после того, что он для нас сделал! Вот это и поразило меня больше всего, ведь знала точно: ни один из наших парней в такой ситуации не скромничал бы.

Я первая заговорила с тобой, о чем-то спросила, ты что-то ответил. Присела рядышком, и завязался наш долгий неспешный разговор. С первых слов стало ясно: мы без труда понимаем и интересны друг другу. А через какое-то время мы уже ничего не замечали вокруг, а только говорили, говорили… Мне было тогда 24 года, но еще никогда и ни с кем не было так легко и хорошо.

Как долго мы проговорили… час, полтора, может, больше? Народ потихоньку готовился ко сну, разговоры стихли. Только в закутке горницы, за печкой, кто-то из ваших ребят неумело подбирал на гитаре аккорды модного шлягера.

И вдруг… ты по-детски склонил голову мне на колени. Я удивилась тому, что меня, такую щепетильную, такую застенчивую и строгую, это почему-то не сконфузило. Я только тихонечко приложилась ладонью к твоей голове: волосы у тебя были курчавые и мягкие-мягкие…

Кто-то прошел мимо нас к двери, по-доброму, понимающе хмыкнув в нашу сторону — да что нам до них! Ты затих. А я продолжала нежно гладить твои локоны. Потом мне показалось, что ты уснул. Тогда я тихонечко высвободилась, подложив тебе под голову подушку и, забрав из своей комнаты одеяло, заботливо укрыла тебя.

***

Меня и двух ваших девушек назначили в совхозную столовую помогать местным поварихам. Вставали чуть свет, возвращались затемно. Так что мы с тобой почти и не виделись. Время шло, а никакого продолжения романа, вопреки всеобщему ожиданию, не происходило. Ты молчал, не подавал никаких знаков, как будто ничего и не было. …А что собственно было-то? И все же… тот вечер… разве ты и я могли забыть его?

В воскресенье устроили танцы под магнитофон, пели под гитару. Наши девушки, зная о моих скромных талантах, попросили меня под собственный аккомпанемент исполнить что-нибудь лирическое. Ты сидел поодаль и слушал. Позже ты признаешься, как в те минуты с радостным трепетом и одновременно боязнью перед неизвестным будущим осознал, что эта малознакомая худенькая девушка с гитарой уже никогда не уйдет из твоего сердца, и что ты по-настоящему «влип», как выразился тогда сам.

А потом ваша заводская бригада, честно отработав положенный срок, засобиралась домой: назавтра за вами должен был прийти автобус. Я запаниковала. Как же так, неужели все так и закончится? Ах, какой парень! И лишь потом я узнаю, что ты тоже думал обо мне и переживал в ожидании расставания. Просто ты всегда был ответственным человеком, ну и немного трусишкой.

Настало утро. Торопливой рукой я начеркала на клочке бумаги свой адрес и телефон — на всякий случай. Команда наша разом погрустнела — ведь мы так здорово сдружились.

И вот ваш прощальный завтрак. Я стояла на раздаче у окошка. Ты подошел, поздоровался. От меня не скрылось, что ты волнуешься. Ты спросил меня, не могла ли я дать тебе номер своего телефона или, если можно, адрес. Я подала приготовленную записку. Все.

…А через неделю, накануне знаменательного тогда для нашей страны праздника 7 Ноября ты позвонил. И уже завтра случилось наше первое свидание: утром пораньше ты зашел за мной, и мы отправились на демонстрацию. Улицы стояли принаряженные, людские колонны с их веселым гомоном пестрели яркими транспарантами, тут и там звучала музыка. Мы были так рады друг другу! А всеобщий праздник лишь приумножил нашу радость, добавив торжества и послужив преддверием нашего будущего счастья. Так началась наша любовь.

Позднее мы сокрушались лишь об одном: что судьба не свела нас раньше. Сколько безвозвратно потерянных дней и лет, которые мы могли бы быть вместе! …Господи, да как же мы жили друг без друга?!»

***

Затем она написала, что также сильно любит его, неотрывно думает о нем, порой разговаривает с ним, будто он рядом. И сквозь невидимые слезы прозвучала мольба: «Приходи ко мне, пожалуйста, хоть во сне — я так по тебе скучаю…».

Она призналась, что не прожила ни одного счастливого дня без него — ни одного! В голове беспрерывно кружили бередящие душу слова булановской песни: «Сколько в сердце моем любви осталось! Но тебя ни встретить, ни позвать…».

«А помнишь ли, родной мой, — писала дальше она, — как иногда мы, возвращаясь с работы и неожиданно столкнувшись у порога своего дома, радовались встрече, как юные влюбленные первому свиданию?! И это когда за плечами столько прожитых вместе лет! …А теперь ты ушел и унес с собой наше счастье…».

Заканчивалось письмо словами: «Спасибо тебе, любимый, за все. За заботу, которой ты постоянно окружал меня, за радость быть с тобой рядом, за то, что всегда слышал меня и понимал и что не было на свете души ближе, чем твоя. Спасибо, что ты был… и что ты есть…» А в ее ушах звенел надрывный Танин голос:

Но ночами часто предо мной твой образ
Мне напоминает о тебе, любимый.
Мой родной, как часто слышу я твой голос,
Он зовет меня в тот день неповторимый…
Я бегу к тебе, я так стараюсь,
Падаю во сне и просыпаюсь…

Она вложила письмо в конверт и, не запечатывая, кинула в сумку. Вышла на балкон, как делала всегда, чтобы узнать, как одеваться на улицу. День был ясный, теплый, с легким ветерком, небо без единого облака сияло чистой синевой; даже птицы сегодня распелись не на шутку — настоящее бабье лето!

Она надела джинсы, накинула легкую ветровку и вышла из дома. В маршрутке сидела, отрешенно глядя в окно, и чуть не проехала свою остановку. Затем долго шла пешком по узенькой асфальтовой дороге, пропуская редкие машины. Душа и радовалась, и грустила, волнуясь в ожидании чего-то.

Наконец она дошла. Порадовалась, что воткнутые ею в землю в позапрошлом году три тонкие веточки сирени, несмотря на вечную тень от великовозрастных сосен, подтянулись, раскустились, умудрившись не погибнуть под колесами выруливающих на обочину, чтоб разъехаться, машин. Вошла в раскрытую калитку и устало присела на скамейку.

Достала из сумки конверт и положила его на могилку. Рядом возложила несколько гвоздичек, купленных по пути у центральных ворот. Посидела немного, потом встала, поправила конверт, придвинув его поближе к белому мраморному памятнику с портретом и выгравированной прописными буквами надписью-эпитафией, когда-то сочиненной ею самой: «Моя любовь — большая, как вселенная — в небесной дали греет пусть тебя…».

Посидела еще; снова бережно поправила конверт и прижала его к земле плоским камешком, найденным у дороги. Потом долго гладила ладошкой родной образ, смотрящий на нее с холодной гранитной плиты, — прощалась. И, не спеша, двинула обратно.

Выйдя на дорогу, кинула прощальный взгляд на милый образ. И ахнула! На нее взирало как будто другое лицо. Дело в том, что портрет был сделан с фотографии, на которой Юра смотрелся серьезным, даже строгим, а в глубине красивых темно-карих глазах проглядывала печаль. Но сейчас!

Памятник неожиданно вспыхнул ярким светом от солнечного луча, пробившегося сверху сквозь нависшую густую крону черно-зеленых сосен. Родное лицо будто озарилось легкой, еле уловимой улыбкой. Грустные глаза повеселели и, казалось, смотрели на нее с благодарностью. …Ах, неужели все это ей только привиделось? Вернуться, рассмотреть поближе? Нет-нет, не надо.

…Но ведь это не иллюзия — она на самом деле видит! …Быть может, любимый дает понять, что признателен ей. …Значит, не зря все, значит, не напрасно…

***

Как-то незаметно на смену бабьему лету пришла настоящая осень с холодными дождями, злыми ветрами, увядшей мокрой листвой под ногами — новыми звуками, запахами, неприветливым студеным небом и печальным ожиданием зимы. Бесконечные ливни и ветры сделали свое дело, растрепав бумажный конверт, обезличив буквы и превратив письмо в подобие мятой, грязноватой ветоши.

…Прочел ли его тот, кому оно было предназначено, знает ли о нем — ведомо одному лишь Создателю.

А память вновь и вновь воскрешает проникновенный Татьянин голос: «Живу, по-прежнему любя, но только солнце так не светит, и рядом больше нет тебя, как жаль, что рядом нет тебя…». …И ясно, что Любовь — продолжается, что Она всегда будет с ней… потому что Она — бессмертна.