Моя сестрёнка исчезла прямо из нашего двора среди бела дня. Только спустя годы тайна её гибели была раскрыта. Я увидела всё во сне...

Теплый солнечный день 13 июля 2002 года стал роковым для нашей семьи. В тот день пропала моя младшая сестра Алиса. Около шести вечера мама выглянула в окно:

— Снежка, ты уже все дополола? — крикнула она мне. — Бросай, потом доделаешь. Зови Алису, и быстро ужинать.

Я обогнула дом, будучи в полной уверенности, что найду сестричку играющей с нашим псом, но Туман спал в будке, а Алисы поблизости не было. Я заглянула в крольчатник и курятник (сестра обожала всякую живность), затем облазила каждый закуток большого подворья и уже собиралась идти в дом, как на крыльцо вышла мама:

— Девочки, долго мне вас еще ждать? Картошка стынет!

— Мам, она опять удрала.

— Вот паршивка! Сходи поищи на улице. Хотя нет, пойдем вдвоем, так скорее будет. Я — налево, а ты — направо. И загляни к Мальцевым и Прохоровым, может, Алиска с их мальчишками снова клад ищет.

Алисе было всего семь, и родители запрещали ей без спросу уходить со двора, но непоседа-сестра иногда нарушала запрет, чтобы поиграть с соседскими детьми. Поэтому мы сначала не сильно беспокоились. Скорее злились на нее, что своим «побегом» нарушила наши вечерние планы.

— Вот пусть только найдется, тогда узнает у меня, где раки зимуют, — сердито пообещала мама.

За два часа мы обегали поселок, расспросили всех жильцов нашей и соседних улиц — никто из них не видел в тот вечер мою сестру. Ни к кому она не забегала… «Пусть только найдется, пусть только найдется…» — шептала мама уже совсем с другой, умоляющей интонацией.

Вернулся с работы отец. Узнав о пропаже дочки, побежал к участковому. Мы с мамой — за ним. Участковый дядя Коля сразу вызвал из райцентра наряд полиции, а те попросили помощи у расположенной неподалеку военной части.

Всю ночь односельчане, милиционеры и солдаты прочесывали лес и поля возле поселка. Утром водолазы облазили каждый метр дна местного озера. Поиски продолжались до позднего вечера. Все было тщетно: Алису — ни живую, ни мертвую — так и не нашли. На маму было страшно смотреть — за один день она постарела лет на десять. Черный от горя отец курил одну сигарету за другой.

Я, вся опухшая от слез, лежала в кровати, уткнувшись лицом в любимую Алискину мягкую игрушку — несуразного ярко-оранжевого медведя. Думала, что никогда в жизни больше не смогу спать, но для организма двенадцатилетнего подростка сутки вынужденной бессонницы — большое испытание, и я, незаметно для себя, задремала.

В ту ночь мне впервые приснился этот странный сон. Сновидение было с одной стороны абсурдным, а с другой — необыкновенно реалистичным (в нем даже запахи были различимы).

Сон состоял из двух частей. Сначала приснилось, что нахожусь в кромешной тьме. Темень такая густая, что даже не видно собственной руки. Это какое-то нежилое помещение, потому что пахнет затхлостью и мышиным пометом. Мне страшно так, как не было еще никогда в жизни. Точно знаю, что кричать нельзя, потому что тогда со мной сделают что-то очень-очень ужасное. Но гробовая тишина, царящая вокруг, невыносима, поэтому начинаю тихонько поскуливать — точно так скулил Туман, когда был щенком. Очень хочется есть, еще сильнее — пить. Может, в этой темноте есть вода?

Поднимаюсь с пола, медленно двигаюсь наощупь. Больно ударяюсь плечом об острый угол.

Это край полки, на ней стоят в ряд пыльные трехлитровые банки — в таких мама закатывает на зиму огурцы, помидоры и компоты. При мысли о компоте хочу сглотнуть слюну, но слюны нет — язык, небо и гортань колючие и шершавые, словно наждак.

Забыв о страхе перед ужасным наказанием за крик, я ору что есть мочи: «Мама!»

И тут вдруг отчетливо понимаю что я — это не я, а моя сестра и все, что мне снится, происходит с ней!

— Мамочка! Родная! Спаси меня! — кричу я-Алиса. Сверху доносится резкий глухой звук, словно кто-то откинул деревянную крышку погреба. Задираю голову — наверху такая же непроглядная темень, как и вокруг, но тишина отступает: слышны далекий лай собак и негромкая музыка — видно, в доме работает радио или телевизор.

Внезапно ощущаю на себе чей-то взгляд. Я точно знаю — этот кто-то, враждебный и безумный, хочет моей смерти.

…Между первой и второй частями сновидения не было ни пробуждения, ни четкой границы. Просто в следующее мгновение понимаю, что я — уже не Алиса, а тот, кто… хочет ее убить.

Лежу на животе возле открытого люка, ведущего в погреб, и смотрю вниз. Ничего не видно, но я знаю: она там! Комок живой еще плоти, глупая, доверчивая и очень испуганная девчонка. Какое наслаждение мне доставляет ее страх! Пожалуй, чтобы растянуть удовольствие, я буду иногда спускать ей бутылку с парой глотков воды. Но, к сожалению, удовольствие от ее страха будет с каждым днем слабеть (я точно это знаю), и, когда оно совсем исчезнет, стану черпать наслаждение из другого источника, наблюдая за агонией маленького никчемного существа…

Я открыла глаза и увидела перед собой встревоженные лица родителей. Вскочив с кровати, начала лихорадочно одеваться:

— Бежим скорей! Алиса находится в темном погребе. Ее хочет убить какой-то сумасшедший!

— Откуда ты знаешь?

Я, продолжая метаться по комнате, стала сумбурно пересказывать свой сон. Родители испуганно переглянулись. Папа бросил: «Я — за врачом» и быстро ушел. Мама, заставила меня выпить остро пахнущее лекарство, которым от нее самой пахло уже второй день. Но ее попытка снова уложить меня в постель окончилась провалом. Я порывалась бежать к участковому и умолять его, чтобы обследовал все подвалы в поселке. На веранде послышались голоса — отец привел с собой старого доктора Григория Петровича. Тот только на минутку заглянул в комнату, где я безуспешно пыталась освободиться из маминых крепких объятий. Ей все-таки удалось усадить меня на тахту. Сама села рядом, стала гладить по плечу и приговаривать, запыхавшись, как после быстрого бега:

— Не надо… не надо… не надо…

Я перестала вырываться и затихла. В соседней комнате папа шептался о чем-то с доктором.

Дверь оставалась открытой, и нам были слышны обрывки их разговора.

— Всю прошлую ночь вместе со взрослыми искала… очень привязана к сестре… такой шок…

— А что я могу сделать? Валерьянки накапать? Тут нужна помощь специалиста… На вашем месте я вызвал бы «скорую», иначе можете потерять и второго ребенка — один Бог знает, что ей в таком состоянии в голову стукнет… Приехала женщина-врач с двумя санитарами. Мне сделали какой-то укол, после которого я стала заторможенной и безвольной, как тряпичная кукла.

Сидела и равнодушно слушала, как врачиха объясняет отцу: «Похоже, стресс вызвал у вашего ребенка ситуационный параноид. Этот психоз сопровождается страхом, тревогой, зачастую — зрительными и слуховыми галлюцинациями, а также сильным двигательным возбуждением. И лечить его необходимо в условиях стационара…

Когда санитары меня выводили, мама завыла: «Девочки мои…родненькие… За что?!»

Меня отвезли в психушку.

— Ты только не вздумай тут шкодить, а то в буйное отделение переведут, — предупредила соседка по палате. — А там начнут такую гадость колоть, что быстро в овощ превратишься!

Меня в больнице не кололи, но давали таблетки, вызывавшие апатию и сонливость. Остаток этой ночи я спала крепко, без сновидений, а на следующую снова приснился тот же неправдоподобно реальный страшный сон. И опять я в нем сначала была Алисой, а потом маньяком, наслаждавшимся мучениями моей сестренки.

Мое сознание под действием лекарств было затуманено, но не настолько, чтобы не осознать: никому из врачей нельзя рассказывать об этих странных сновидениях. Доктора точно сочтут их бредом и переведут меня на «буйняк». Этот сон приходил ко мне еще одиннадцать раз. Каждую ночь. Постоянство было таким необычным и пугающим, что у меня порой мелькала мысль: не сошла ли я с ума на самом деле?

Последний сон был таким же реалистичным, как и предыдущие но отличался тем, что состоял из одной части и был очень коротким. Мне приснилась разрытая яма, на дне которой лежит обтянутый кожей маленький скелетик — мертвое тело моей младшей сестры. Я смотрю на него с сожалением, что все так быстро закончилось, начинаю засыпать тельце землей и… просыпаюсь.

…Меня по-прежнему заставляли пить таблетки, но, видно, лечащий врач уменьшил дозу, потому что спать уже хотелось не так сильно и сознание стало понемногу проясняться.

Это случилось на пятнадцатый день пребывания в больнице. Моя соседка — четырнадцатилетняя Тоня, лечившаяся от депрессии, вернувшись в палату (по нашему отделению больные могли ходить беспрепятственно), повалилась на кровать и расплакалась.

— Что случилось? — спросила я.

— Ко мне мама вчера вечером приходила, три куска шоколадного торта принесла. Я один сразу съела, а два нам с тобой на утро к чаю оставила. Сейчас открыла холодильник, а торта нет! Какая-то сволочь его стырила!

Тоня была толстой, некрасивой, но доброй и абсолютно безобидной. «Горе» соседки было смешным и глупым, но она рыдала так горько, что мне стало ее жаль. И мучительно захотелось наказать Тонину обидчицу. Морду ей набить, конечно, не получится — здесь с этим строго, но вот прилюдно уличить в воровстве… Только вот как узнать, кто воровка? Кто? Кто? Кто?!!

Внезапно я почувствовала легкое покалывание в пальцах рук и ног, по спине снизу вверх прокатилась горячая волна, перед глазами заколыхалась мутная пелена.

Спустя мгновение покалывание и жжение в позвоночнике усилились, но пелена исчезла, и я увидела… пустой больничный коридор. На сестринском посту, уронив голову на стол, спит Алла Марковна. Открывается дверь седьмой палаты, и оттуда выходит рыжая девочка в застиранном ситцевом халате. Подходит к холодильнику, открывает дверцу, достает яблоко, затем замирает на секунду, затем быстро хватает судок с двумя большими кусками шоколадного торта и мчится обратно.

Я сознавала, что сижу на койке в своей палате, и в то же время видение было очень ярким и отчетливым. Стало страшно: что со мной происходит? И снова закрались сомнения, все ли в порядке у меня с психикой?

Тоня продолжала рыдать.

— Не плачь… — я погладила соседку по плечу. — Постараюсь узнать, кто стащил твой торт.

Я соврала, потому что уже точно знала, кто вор. Но не признаваться же Тоне, каким странным образом пришло ко мне это знание. Рыжей в палате не было. Я стала искать ее по всему отделению и нашла курящей в душевой. Девчонка была старше меня, но на вид довольно хлипкая.

— Это ты стащила торт моей соседки? — спросила, подходя к ней вплотную.

— А ты меня что, за руку поймала? — с вызовом ответила она и пустила мне в лицо струю дыма.

— Считай, что поймала. Я собственными глазами видела, как ты ночью делала вылазку к холодильнику. Сначала яблоко взяла, а потом Тонькин торт. Сейчас пойду и всем расскажу, что ты воровка!

— Подожди! — рыжая схватила меня за руку. — Не рассказывай! Меня сюда директриса нашего детдома отправила за побег. Она всех, кто бегает, психушкой лечит. Передач мне никто не носит — продуктами соседки по палате делятся. Ирке антоновки принесли немеряно, она сказала, чтобы я ела, сколько захочу. Ночью проголодалась, пошла за яблочком, а там… Такой красивый, с вишнями, с орешками… Просто не смогла удержаться — я такого ни разу в жизни не ела! Пожалуйста, не говори девчонкам. И врачам тоже…

— Ладно, не скажу, — пообещала я. В конце концов, Тоне мама еще не один торт испечет, а эта рыжая когда еще такой попробует…

Я пролежала в больнице полтора месяца, а потом меня выписали.

Ни о своих жутких снах, ни о внезапно открывшемся даре ясновидения никому больше не рассказала. Почти никому. Поделилась с одним-единственным человеком — одноклассником и ближайшим другом Сашкой Поляковым. Знала: он обязательно поверит.

— Саня, я не знаю, как теперь с этим жить, — пожаловалась ему.

— Ну, сны никто контролировать не может, — рассудительно сказал друг. — А вот что касается твоего дара… Может, тебе показалось?

— Не показалось. Я, пока лежала в больнице, несколько раз проверяла. Будущее видеть не могу, а вот то, что уже произошло… Сама не знаю, как у меня это получается.

— А тебе для этого нужно какие-то усилия прилагать?

— Да. Нужно сконцентрироваться и очень сильно захотеть увидеть. Только потом так плохо становится — слабость, тошнота, голова кружится… Знаешься боюсь, что кто-то об этом узнает.

— Почему боишься?

— Не хочу попасть в психушку.

Прошло несколько лет, мой дар никуда не исчез, стал еще сильнее, но о нем по-прежнему знали только двое — я и Саша.

После окончания школы я устроилась работать продавщицей в поселковый магазин (отец перенес инфаркт, мама все время болела, и я не могла их оставить). Мой друг ушел в армию, а демобилизовавшись, поступил учиться в школу МВД.

Два года назад родители уговорили меня съездить отдохнуть, и я провела отпуск у своей тетки в деревне.

А когда вернулась домой…

Был уже полдень, но мама все еще лежала в постели.

— Ты плохо себя чувствуешь? — всполошилась я.

— Давление немного поднялось. Но мне уже лучше.

— А глаза почему заплаканные?

— Давай-ка я тебя покормлю с дороги, — сказал отец и, когда мы с ним вышли на кухню, объяснил: — Тут позавчера ребенок пропал…

— Что за ребенок?

— Дочка Петровых, что на Первомайской живут. Прямо среди бела дня исчезла. А ты же знаешь, как мама реагирует на такие вещи. Прошлой ночью у нее гипертонический криз был, пришлось «скорую» вызвать… — Папа помолчал, затем добавил: — Но есть и хорошая новость — твой дружок вернулся. Участковый на пенсию ушел, Саша теперь вместо него.

Я вскочила из-за стола.

— А обедать?

— Потом! — бросила на ходу и выскочила из дома. Бежать к Поляковым не пришлось — столкнулась с Саней прямо возле наших ворот. Мы крепко обнялись.

— Ты еще красивее стала, — сказал друг детства.

— А тебе форма очень идет…

— Слышала, что у нас случилось?

— Да. Мне папа рассказал. — Снежана… Скажи… А твой дар… Он в силе?

Я сразу поняла, о чем Саша хочет меня попросить, — найти ребенка.

— Где это произошло?

— Со своего двора пропала. Сам Денис на работе был, его жена консервацией на летней кухне занималась, а Настя на качелях качалась. Когда Наталья в очередной раз выглянула в окно, дочки уже не было. Везде искали, но… — Саня развел руками.

— Пойдем к ним, — попросила я. — Мне на месте будет легче сосредоточиться.

Во двор к Петровым я заходить не стала, остановилась у калитки. Усилием воли стала вводить себя в необходимое состояние, и вскоре почувствовала знакомое покалывание в пальцах и жжение в позвоночнике. Туманная пелена перед глазами рассеялась, и я увидела.

Белокурая малышка с косичками раскачивается на качелях. «Настя!» — окликаю я ее, но своего голоса почему-то не слышу. Однако девочка сразу же реагирует на мой зов — поворачивает голову, улыбается, соскакивает с качели и вприпрыжку бежит ко мне.

— У меня собака ощенилась, хочешь, одного щенка тебе подарю? — спрашиваю, снова не слыша собственных слов. Меня окружает полная тишина: ни пения птиц, ни шума проезжающих по шоссе машин, ни жужжания шмелей…

Ответ девочки я читаю по губам. «Хочу», — говорит малышка и доверчиво вкладывает ладошку в мою руку. Сердце радостно колотится в груди от предвкушения наслаждения, которое скоро испытаю. Мне так нравится наблюдать, как дети медленно и мучительно умирают…

Видение исчезло. Голова закружилась так сильно, что я чуть не потеряла сознание. Саша успел подхватить меня. Друг бережно усадил на траву, сам сел рядом. Я видела, что ему очень хочется забросать меня вопросами, но терпеливо ждал, пока сама не начну рассказывать.

— Преступник — из местных. Он знал, как зовут девочку, и она его знала, потому так легко согласилась пойти с ним. И он глухой.

— Глухой?! Ты уверена?

— Да, уверена. Потому что он таким был в моем видении…

— Это отличная зацепка! Кстати, на Подлесной живут глухонемые супруги Власовы. Может, они?

— Нет, — покачала я головой. — Преступник не слышит, но может говорить. К тому же Власовы переехали меньше года назад, а этот маньяк живет здесь давно. Не меньше десяти лет. Это тот самый человек, который убил и мою сестру Алису. Подозреваю, что Настю он тоже держит в подвале своего дома.

— Глухой, глухой, глухой… — забормотал Саня, уставившись в одну точку. — Но у нас в поселке больше нет глухих… — Он вдруг ударил себя ладонью по лбу. — Вот балбес! Как же я мог забыть?! На соседней с вашей улице живет Таисия Пичугина. Она совсем недавно меня просила из города новый слуховой аппарат для нее привезти.

— Баба Тася? Ей же сто лет в обед!

— Не сто, а всего семьдесят с хвостиком — вполне бодрая бабка.

— Вообще-то она всегда была немного того… — задумчиво протянула я. — Малость странная. Но вполне безобидная. Так мне всегда казалось…

— Может, не может, но проверить я обязан, — сказал Саня, вскакивая с пригорка и помогая мне подняться. — Пошли! Сейчас получу из райцентра разрешение на обыск, и осмотрим подвал Пичугиной. Ты будешь одной из понятых…

Маленькую Настю действительно нашли в подвале бабы Таси — насмерть перепуганную, обессилившую от голода и жажды, но живую. Была и еще одна страшная находка. В земле возле компостной ямы обнаружили останки четырех маленьких детей. Позже экспертиза выяснила, что один из скелетов принадлежит моей сестре Алисе.

Следствие установило личности и трех остальных.

В тюрьму убийцу не посадили. Старуха Пичугина была признана невменяемой. Остаток жизни ей придется провести в специальной психбольнице для преступников. Косточки Алисы похоронили на кладбище. Мы с мамой часто ходим к ней на могилку. Приносим свежие цветы и подолгу смотрим на фотографию ясноглазого ангела… Надеюсь, душа моей сестренки теперь упокоилась.

Снежана