Мне было всего восемь когда родители сообщили, что хотят развестись. Помню, я тогда очень расстроилась и никак не хотела с этим мириться. Но мамы с папами в такие моменты не очень часто спрашивают у своих детей, чего они хотят и чего по-настоящему боятся?

Я не могла позволить, чтобы мой мир просто взял и раскололся надвое. Однажды я нашла в комоде с бельем фотографию моих родителей, разорванную пополам. Сейчас, конечно, я вполне могу понять свою маму, брошенную отцом с малолетней дочерью ради молоденькой медсестры. Но тогда злилась почему-то именно на нее. Взяв ножницы, я проделала дырки в ее нижнем белье, нещадно его покромсала, а фотографию забрала к себе в комнату, где аккуратно склеила и спрятала под подушку. На следующий день пришел папа.

— Вот, Лёнечка, полюбуйся, — говорила ему раскрасневшаяся от негодования мама, выбрасывая из ящика испорченное мною белье. — Это всё твоя дочь! А теперь спроси у нее, пожалуйста, зачем она это сделала?

Я молча стояла, внимательно рассматривая узоры на ковре.

— Вот скажи, как я в одиночку буду с ней справляться? — мама опустилась на кровать, закрыла лицо руками и бессильно расплакалась.

Мне было жутко стыдно тогда.

И жалко маму. Но я еще не понимала, что плачет мама вовсе не из-за меня или своих изрезанных бюстгальтеров.

В тот день папа хорошенько меня отчитал, а на следующий вернулся домой с вещами. Долгие годы я хранила ту склеенную мною фотографию (уверенная, что пока она цела, родители будут вместе), пока та где-то не затерялась при моем переезде в город после поступления в университет. Комнату в студенческом общежитии мне выпало делить с Эвелиной, красивой девушкой армянского происхождения, с которой мы сразу же подружились.

Эвелина рассказывала, что в Армении, в маленьком городке, откуда она родом, ее ждет возлюбленный Тигран, с которым они поженятся, как только Эвелина окончит первый курс. С фотографии на меня смотрел высокий черноволосый парень с открытым взглядом и широкой улыбкой. И потому я очень удивилась, когда Эвелина однажды пришла и в слезах ничком упала на кровать.

— Что у тебя случилось, Элечка? — спросила я.

— Он бросил меня! — ответила, рыдая, Эвелина.

— Кто? Тигран?

— Да, кто же еще, — всхлипнула подруга. — Он сказал, что отношения на таком далеком расстоянии не для него, и он от них устал…

— Но ведь он же знал, что ты уезжаешь, и обещал тебя ждать…

— Вот в этом-то и дело! Прошло всего несколько месяцев, а он уже выдохся, видите ли. Все мужчины такие жуткие эгоисты…

Пока Эвелина плакала, я разглядывала стоящую на тумбочке фотографию, которую она показывала мне в первый день нашего знакомства: они с Тиграном счастливо улыбаются, глядя в объектив, уверенные, что их любовь будет длиться вечно… Внезапно для самой себя я протянула руку, достала фотографию из рамки и дала ее Эвелине со словами:

— Порви ее.

Подруга с сомнением посмотрела на меня и спросила:

— Ты думаешь, это поможет?

— А ты попробуй, — предложила я. Но задумала я не прием вымещения обиды и злости, а нечто другое. Когда Эвелина уснула, я осторожно достала из мусорной корзины порванную фотографию и, склеив ее скотчем, спрятала в своей прикроватной тумбочке.

Конечно, глупо было думать, что тогда, в детстве, именно склеенная фотография помогла вновь сойтись моим родителям, которые, слава богу, до сих пор вместе. Но разве я могла не попробовать, глядя на несчастное и заплаканное лицо моей всегда жизнерадостной подруги?

Шли дни, а Эвелина всё не рассказывала мне никаких новостей о Тигране. Да и мне, честно говоря, было не до них — первая учебная сессия настигла так же внезапно, как декабрьский снег дворников.

Мне хотелось хорошо сдать зачеты и экзамены, чтобы получить стипендию, поэтому я много занималась. Но однажды, укладываясь спать с очередным учебником под подушкой, я спросила:

— Элька, так что там у вас с Тиграном? Вы помирились или нет?

— Да, Клавочка, — улыбнулась подруга. — Представляешь, он прямо на следующий же день с утра позвонил мне. Сказал, что, мол, не знает, что на него нашло, просил простить его и обещал ждать хоть тысячу двести лет.

Я невольно улыбнулась: обещание ждать тысячу двести лет звучало как минимум слегка преувеличенно.

Тем летом Эвелина с Тиграном поженились — я была приглашена на их свадьбу, и каждый раз, когда смотрела на них, счастливых и влюбленных, маленький червячок сомнения нет-нет, да и выглядывал из моего сердца, словно из червивого яблока: а не вмешалась ли я в чужую судьбу, не изменила ли траектории их жизней? И неужели я действительно обладаю неким даром, позволяющим спасать любовь?..

Собственную любовь я встретила, через два года. Валера работал со мной в одной компании. Правда, я была лишь стажером, а он заместителем директора. Но зато из моей крохотной каморки открывался вид на просторный Валерин кабинет, и днями напролет я могла наблюдать за ним. Я помню день, когда Валера подошел ко мне и как будто между прочим сообщил, что у него есть два билета в театр, а идти не с кем, и потому, если вдруг у меня свободный вечер, то…

С того дня я освободила для него каждый мой вечер, а также каждое утро и каждый день. Мы были вместе три прекрасных месяца, а затем Валера вдруг сказал, что наши с ним отношения не имеют будущего, и вообще, служебные романы не очень-то приветствуются руководством нашей компании…

В жизни люди иногда словно рассыпаются на мелкие кусочки, а потом собираются, и получается новая картинка. С того дня как Валера меня бросил, я не знала, какая я картинка, — была всё время по кусочкам. Мне очень хотелось выбросить его из головы, выпрямить спину — и так бы, с высоко поднятой головой, идти по жизни всегда. Но вечером, возвращаясь с работы домой, я остро ощущала, что по-прежнему одна, и рассыпалась опять…

— Послушай, Клавочка, так больше продолжаться не может, — сказала однажды Тамара, моя коллега и подруга. — На тебя же без слез не взглянешь — почти одна тень осталась… Скажи, а ты не пробовала… ну, склеить вашу с Валерой общую фотографию?

Когда-то я рассказала Тамаре о тех двух историях из моей жизни, вполне возможно, просто случайных. Совпадение это или нет, мог показать третий раз. Вечером я порвала наше с Валерой фото, а затем аккуратно склеила его и спрятала под подушку. Утром меня не ждал ни «миллион алых роз» под балконом, ни хотя бы коротенькое сообщение с извинениями.

Но странным было другое: меня вдруг отпустило. Я четко осознала, что не любила Валеру. Мне просто льстило его внимание, к тому же нам было комфортно вместе. И тогда ко мне пришло долгожданное облегчение: я поняла, что никогда не вмешивалась в судьбы людей. Мой дар — спасать любовь, а не заставлять любить. И если любви как таковой нет, то и спасти я ничего не могу.

Клавдия