Я была действительно счастлива. Для этого имелись все основания: уютный дом, прекрасная дочь, отличный муж…

В марте прошлого года мне исполнилось сорок лет. Юбилей отмечали в ресторане, и я подслушала разговор двух своих подруг.

— Наша Оля классно выглядит, — сказала одна из них. — В жизни не дашь сороковника.

— А с чего ей стареть? — отозвалась другая. — Любящий муж, благополучный ребенок, дом — полная чаша. Средств хватает и на солярий, и на бассейн, и на салоны красоты. При такой жизни немудрено выглядеть молодо.

Я подумала, что дело вовсе не в бассейнах, а в том, что я чувствовала себя молодой и желанной… На здоровье тоже не жаловалась, и дочка у меня действительно замечательная, и муж лучший в мире. Обычное женское счастье…

Все рухнуло первого апреля. Ясным субботним утром муж зашел на кухню и сказал, что нужно серьезно поговорить. Я улыбнулась в ответ:

— Только сначала кофейку нам сварю.

— Я не хочу, — сказал Кирилл.

— Тогда подожди, пока я себе налью. Никаких тревожных предчувствий… Когда я присела за стол, муж как-то буднично сказал:

-Я ухожу..

— Что, опять тебя в субботу на работу выдернули? К обеду хоть вернешься?

— Оля, я совсем ухожу. К другой женщине…

Звякнул хрупкий фарфор, на полу растеклось коричневое пятно.

— Это первоапрельская шутка?

Кирилл тяжело поднялся и стал молча собирать с пола осколки.

— Прекрати!!! — завопила я.

Не думала, что могу так истерично визжать… Муж послушно сел за стол. Посмотрел с видом побитой собаки:

— Оля, прости… Не хотелось сделать тебе больно…

Я поняла, что Кирилл не шутит.

— Ты не больно мне сделал, — прошептала я, — ты меня убил…

Он уехал в тот же день. Ушел к своей пассии с одним чемоданом, благородно оставив мне все, что мы вместе наживали в течение двадцати двух лет.

Я осталась одна в большом загородном доме. Плакала. Выла по-волчьи, металась по дому, швыряла в стену попавшие под руку предметы. А еще разговаривала с мужем, будто он был рядом.

— Ненавижу! Ненавижу тебя! — шептала я и тут же начинала униженно умолять: — Родной, любимый… Никто не будет любить тебя так, как я. Мне плохо без тебя. Я не выживу, если ты не вернешься…

Я забыла о гордости. Обзванивала общих знакомых и расспрашивала о Кирилле. Все или фальшиво восклицали: «Вы что, разбежались?», или лицемерно соболезновали: «Крепись, Оля, все будет хорошо». Только брат мужа не стал лгать. Бросил в трубку: «Не телефонный разговор. Сегодня заеду — поговорим». Поговорили. Я получила информацию о разлучнице. Ей двадцать два года. Хорошенькая. Год назад проходила в фирме мужа практику, именно тогда и начался их роман. Двадцать два года… Господи, как он мог? Ведь эта соплячка ровесница нашей дочери! Эта связь длилась уже год… Наверняка все давно уже знали, кроме меня.

«Не думай о нем…» — приказывала себе, но все равно думала только о Кирилле.

Представлять его в объятиях молодой девушки и вспоминать совместно прожитые годы было одинаково больно. Мне бы вспомнить что-нибудь плохое, чтобы злость хоть немного заглушила боль. Как назло, вспоминалось только хорошее: как Кирилл орал под окнами роддома: «Олька, я тебя люблю!», как кормил меня с ложечки, когда я сломала руку, как ласково пощипывал мне мочку уха (забавная привычка)… Я была на грани сумасшествия. Перестала есть, убираться в доме, следить за собой. Целыми днями лежала на диване и думала: «Двадцать два года любил… А теперь взял и выбросил на помойку, как старый башмак».

Я осталась не только без мужа, но и без средств к существованию: всю жизнь занималась только тем, что воспитывала дочь и создавала в доме уют. Теперь уют создавать было не для кого, а дочка стала взрослой и перестала во мне нуждаться. Однако выжила я исключительно благодаря ее заботам.

Она уже имела свою семью и жила отдельно, но, видя мое состояние, старалась не оставлять меня одну — загрузила хлопотами о внучке, заставила затеять ремонт в кухне… И финансово помогала. И понемногу я стала приходить в себя. Обладая отличной зрительной памятью и хорошим знанием орфографии, устроилась корректором. Платили немного, но я была безумно рада, что нашла себе хоть какое-то занятие.

Однажды (это случилось в конце октября) я правила статью и вдруг почувствовала, что в доме стало непривычно холодно. К вечеру я так замерзла, что пришлось надеть теплые брюки и куртку. Было понятно, что вышел из строя котел. И вот вместо того чтобы позвонить мастеру, я набрала номер мужа. «Через полчаса буду», — сказал он это так, как будто и не было его ухода. Приехал даже раньше, чем обещал, быстро устранил неисправность и попросил чаю.

— Тебе сделать бутерброды? — спросила у мужа, невольно включившись в эту странную игру под названием: «Общение образцовых супругов».

— Да, если не трудно, парочку с сыром. Только без масла, пожалуйста.

— Мог бы не напоминать. Я знаю…

Два часа мы чаевничали. Разговаривали, будто ничего не случилось. Когда Кирилл машинально стал теребить мне мочку уха, я застыла. Сейчас скажет, что его уход был ошибкой, и останется. Не сказал… Поблагодарил за угощение, поцеловал в щеку и ушел… К ней. Всю ночь я проплакала, а наутро у меня случился сердечный приступ. Моя девочка примчалась по первому зову. Сначала Аня сделала мне укол, а потом — «промывание мозгов»:

— Мама, ты зачем его позвала? Позвонила бы нам, Саша отопление починил бы. Столько месяцев мы тебя из депрессии вытаскивали, а ты…

Я кивала, а про себя думала: «Позвонит или не позвонит? Да или нет?»

Кирилл позвонил. Поинтересовался, тепло ли в доме. Обычный разговор любящих супругов. Потом были еще звонки. Однажды он позвонил чуть навеселе и признался, что всегда любил только меня и хочет вернуться: «Как только поговорю с ней — сразу вернусь». Кирилл не только продолжал звонить — стал приезжать. Сначала под благовидными предлогами, а потом без повода, просто поболтать за чашкой чая. Каждый раз говорил, что скучает, хочет вернуться. Но все равно уходил. Так продолжалось около года. Это была мука: каждый раз после его ухода я ходила опухшая от слез. Конец моему душевному мазохизму положила дочь.

— Мама, а помнишь, я в детстве постоянно сдирала корочку с разбитого колена? А потом орала от боли и просила, чтобы ты подула. Вспомни, что ты всегда говорила? — спросила Аня.

— «Не береди ранку, а то не заживет», — машинально ответила я.

— Твоя рана не заживет, если будешь и дальше продолжать общаться с отцом. Если бы хотел вернуться, то давно бы это сделал.

Я сменила замки в дверях и номера телефонов. С тех пор прошло полгода. Аня оказалась права: рана в душе заживает, и я надеюсь, что когда-нибудь она зарубцуется совсем.

Ольга, 42 года