Любовь, говорят, может воскресить, но я встречал и такую, что способна убить…

Улица жужжала, как рой мух, и представляла собой странное зрелище: за полицейским кордоном толпились девушки в наспех накинутых на пижамы пальто, их дыхание взмывало вверх облачками пара.

На плитках тротуара лежало тело, накрытое брезентом. Около него в белых перчатках работали криминалисты.

— Слетелись, как мухи на дерьмо, — недовольно кивнув на собравшихся, бросил капитан Смирнов.

Я заметил, что он начинает терять терпение: физиономия его приобрела цвет мясных консервов, большие руки, виднеющиеся из-под обшлагов форменной куртки, окоченели.

— Сами разойдутся, когда замерзнут, — сказал я, чтобы его успокоить.

— Вряд ли они разойдутся, пока ты тут в убийство играешь! — рявкнул он.

Я промолчал, не поддаваясь на провокацию. Но капитан все равно взорвался:

— Эта малолетка сама из окна сиганула! Я за двадцать лет службы на таких насмотрелся!

Так какого черта мы до сих пор тут делаем? Очевидно же — самоубийство!

Но я не разделял его уверенности в том, что девушка выпрыгнула из окна общежития сама. Всего семнадцать лет, красивая, вполне здоровая… Что же могло привести такую на подоконник восьмого этажа?

— Они всерьез поругались с братом, — рассказывала мне Ульяна, соседка погибшей Анастасии. — На выходные все разъехались, в блоке мы с Настей остались вдвоем. Потому я слышала, как Юра пришел и как они громко ссорились.

— Брат часто бывал у нее?

— Нет, — мотнула головой девушка. — Но пару раз я видела, как он поджидает ее около общаги. Его сложно не заметить: высокий, бородатый, на кавказца немного похож.

Я отметил про себя: погибшая и ее брат Юрий не были похожи друг на друга, словно дети из разных семей. Или… от разных родителей?

— Скажи, Ульяна, — осторожно спросил, — где ты была, когда услышала, что они спорят?

— В комнате, — слишком быстро ответила девушка и отвела глаза.

— И никуда не выходила?

— Нет, — снова солгала она. — Вышла, только когда Салтыкова начала орать, что у нее мобильный пропал. Консьержка Валя, дежурившая в тот вечер в общежитии, подтвердила слова Ульяны: к погибшей в тот вечер действительно приходил ее брат.

— Он оставлял какие-нибудь документы?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответила женщина, пригвоздив меня недоверчивым взглядом. — Мы просто записываем посетителей.

На вид дамочке было лет сорок, хотя могло оказаться и меньше, просто выглядела она неважно: лицо цвета выжженной земли, все в оспинах; маленькие, глубоко посаженные глазки; неровные мелкие зубы.

— И вы не уходили на протяжении вечера с поста?

— Ну, уходила, — хмуро кивнула женщина, что-то прикидывая в уме. — Из семьдесят шестой украли мобильник…

— Нет, до того, как стало известно о пропаже телефона.

— До этого — нет.

— Значит, вы видели, что Юра ушел перед тем, как погибла Настя?

— Да, — коротко ответила консьержка, и глазки на ее неприятном лице испуганно забегали.

Поговорив со свидетельницами, я поднялся на восьмой этаж студенческого общежития, где первокурсница Настя провела всего три месяца своей короткой жизни. Шесть комнат в блоке, общая кухня и туалет.

Я зашел в первый коридорчик: вот дверь к Ульяне, еще одна и следующая Настина. Этажом ниже — комната Салтыковой Марины.

В тот вечер, когда Анастасия сама или с чьей-то помощью выбросилась из окна, у Салтыковой пропал телефон, пока она была в душе. Девушка сказала, что все было открыто, так что мобильный мог взять любой, кто заходил в блок. А заходил в общежитие в тот вечер, судя по записям в книге посещений, только брат погибшей — Юрий. Расстояние между комнатами в блоке довольно большое, кроме того, между первой и последней по коридору располагаются кухня и санузел. Я попросил одного из оперативников зайти в комнату Насти и начать громко кричать, а сам пошел в комнату Ульяны. Но до меня не донеслось ни звука… Выйдя на балкон, набрал полную грудь морозного воздуха. Эх, рано похолодало в этом году…

Взглянув вниз, на тротуар, где еще полчаса назад лежало бездыханное тело, подумал о том, как это грустно, когда обрывается такая юная жизнь. О чем можно повздорить с братом, чтобы затем распахнуть окно и сигануть вниз? Отняв замерзшие руки от металлических перил, я посмотрел на свои ладони: к ним пристали частички пепла. Вспомнилось объявление на входе: «Курить в комнатах и блоках строго воспрещено! Штраф — исключение из общежития!»

На следующий день я поехал в небольшой поселок, расположенный в пятидесяти пяти километрах от города, — там выросла Настя, и у меня было несколько вопросов к ее родителям. Однако они не захотели говорить со мной.

— Побойтесь Бога! — разъяренно орала на меня какая-то тетка, выгоняя со двора. — Они ребенка потеряли, а вы в душу людям лезете! Наблюдавшая за этой сценой соседка вдруг поманила меня рукой.

— Ну что, милок, хоть на этот раз посадите этого извращенца?

— Какого? — не понял я.

— Да Юрку, кого ж еще?! — округлила глаза женщина.

— У вас есть несколько минут? — спросил я, чувствуя неприятное жжение между ребер: так бывало всегда, когда сбывались мои наихудшие предположения.

Через два дня у меня была назначена встреча в отделении полиции с братом погибшей. Он пришел в условленное время — небритый, осунувшийся.

— Вчера были похороны, — сообщил он. Глаза его были красными, воспаленными.

— Сочувствую вашей утрате.

— Зачем она это сделала? — неожиданно спросил парень и часто заморгал, будто вот-вот расплачется. — Я ведь говорил, что не стоит ей ехать в город учиться… Будто чувствовал…

— Нет, Юра, ты не чувствовал, — твердо сказал я. — Ты знал. Знал, что если она уедет от тебя, ты ее убьешь.

За окнами раздавались звуки города, грохочущего и рычащего в любое время суток. Но в моем кабинете единственным звуком было прерывистое дыхание парня.

…Настя была приемным ребенком — после появления на свет Юры его матери пришлось делать операцию, в результате которой она больше не могла иметь детей. А ведь ей так хотелось дочку! Девочку взяли из детдома, когда той было три. Юрий не сразу начал ладить с младшей сестренкой, но чем старше становились дети, тем дружнее были — по крайней мере, так виделось их родителям.

— Настюша училась в девятом классе, когда однажды прибежала ко мне и, рыдая, призналась, что Юрка изнасиловал ее, — вспоминала соседка. — Я пошла к их родителям, но разве они поверили? Так он и измывался над бедным ребенком, пока она в город не уехала.

В вечер убийства Юрий и вправду приходил к сестре, чтобы уговорить ее вернуться домой. Скандал слышала Ульяна, в тот момент она была не у себя в комнате, а курила на балконе, но боялась в этом признаться, ведь за курение грозило исключение из общежития.

Единственным свидетелем, знавшим, что парень вышел из здания не до, а уже после смерти девушки, была консьержка. Но для того, чтобы заявить, что она не видела, как он выходил, ей надо было признаться, что она отсутствовала на посту. А ей это не с руки — в этот момент, поднявшись на седьмой этаж, она стащила мобильный!

На суде Юра, рыдая, признался, что любил сестру и не хотел ее терять.

— Разве это преступление? — спрашивал он и, кажется, искренне верил, что не эта страсть оправдывает его…