Почти каждый родительский фотоальбом начинается со снимков, где счастливая мать держит на руках нарядный конверт с бантом, рядом улыбающаяся родня, цветы, шарики… В нашем фотоальбоме таких снимков нет, и этот факт даже спустя много лет причиняет мне боль.

Максимка появился на свет семимесячным. Это случается не так уж редко и далеко не всегда говорит о том, что у ребенка будут какие-то проблемы со здоровьем. С моим сыном, к сожалению, вышло по-другому…

Беременность у меня была трудной. С отцом своего ребенка, Олегом, я встречалась почти 2 года, мы строили планы, собирались пожениться. Олег любил порассуждать о том, сколько у нас будет детей. Как оказалось, это были только пустые слова. Вышло так, что я забеременела — таблетки не сработали. Когда я сообщила о своей беременности Олегу, он стал кричать на меня, что я его «подловила», что он еще не готов. Закончилось все разрывом.

Я решила, что все равно буду рожать. Родители поддержали. Я плакала, переживая предательство, как я думала, близкого человека, меня мучил страшный токсикоз, но постепенно я смирилась и стала ждать появления на свет своего сына. Моя мама по знакомству договорилась с лучшим в городе акушером, мне обещали место в хорошем роддоме, но внезапно, за 8 недель до планируемой даты, у меня начались роды, и уехала я на скорой в первый попавшийся роддом к незнакомым врачам.

Я родила быстро, мне на секунду показали сына и тут же унесли. За 3 дня я его так и не увидела. В первый день мне сказали, что Максимка родился здоровым, с неплохим весом 2200 граммов, но слабеньким из-за недоношенности, и за ним некоторое время нужен специальный уход. Я переживала и металась, в палату к новорожденным меня не пускали. На четвертый день произошло страшное. Ко мне в палату пришла главврач роддома и, не слишком заботясь о деликатности, сказала, что у моего сына через сутки после родов произошло кровоизлияние в головной мозг. Состояние его уже стабилизировали, но в мозге произошли необратимые изменения, и ребенок останется инвалидом. Предварительный диагноз — детский церебральный паралич.

От шока я не могла ничего сказать, а главврач тем временем продолжала говорить мне о том, что инвалидизация глубокая, мой ребенок на всю жизнь останется «овощем», не сможет ходить, говорить, учиться, не будет узнавать маму и других родственников.

Когда сейчас я вспоминаю этот разговор, мне кажется, что эта женщина испытывала некое садистское удовольствие, описывая мне все ужасы жизни с ребенком-инвалидом. Но тогда я была ошеломлена и наглядно представила все это — как я в 23 года остаюсь на всю жизнь одна с больным сыном, без мужа, без поддержки. Главврач предложила написать отказ от ребенка, и в том безумном состоянии, в котором я тогда находилась, это показалось мне единственным выходом. Так я совершила предательство…

Родители меня не отговаривали от этого решения, они сами были раздавлены свалившимся на нас горем, мама плакала. А я как раз плакать и не могла. Я не помню, как выписывалась, как мы ехали, дома я легла в постель, и не вставала 2 недели, родителям с трудом удавалось раз в сутки уговорить меня немного поесть. Молодой организм понемногу восстанавливался, шок проходил, а вместе с тем приходило осознание того непоправимого, что произошло в моей жизни.

Я стала вставать, начала искать информацию в Интернете, проштудировала гору источников по вопросу ДЦП, узнала, что он бывает разных форм, и хотя это заболевание неизлечимо, оно не всегда приводит к полной недееспообности. Все это время я думала о том, что где-то там лежит, один, мой сыночек, беспомощный и никому не нужный, что я совершила страшное, написав отказ от него.

До того момента я никогда не задумывалась, как происходит такой отказ, и совсем не помнила, что именно я подписывала, думала, что меня уже лишили родительских прав. Но когда искала информацию, то узнала, что все немного сложнее — бумагу я подписала только о том, что не собираюсь забирать ребенка и даю согласие на его усыновление. Конечно, никто бы его не усыновил, это была только формальность. Суд и лишение прав состоятся позже и отдельно. Пока этого не произошло, по закону я являюсь матерью. Мной овладела мысль хоть раз увидеть своего сына, с момента рождения которого прошло уже 1,5 месяца. В роддоме я узнала, куда его отправили, и поехала в дом ребенка. Там мне не обрадовались, но к сыну допустили.

Так я впервые увидела и смогла рассмотреть Максимку. Он лежал среди таких же малышей, в казенном «корытце», совсем крошечный, вряд ли сколько-то прибавил в весе, у него даже родовая синюшность еще не сошла! Да, по нему было видно, что это ребенок с ДЦП — без пеленок он высоко поджимал правую ручку, черты личика были немного перекошены, ножка выворочена. Но его глаза… Это были глаза самого обычного ребенка — он следил за мной взглядом, и мне показалось, что даже немного осмысленнее, чем другие младенцы. Уйти и снова оставить его я уже не смогла.

В опеке мне пошли навстречу, позволили отозвать свое заявление, и мы с Максимом наконец-то уехали домой. Многое из того, чем пугала меня главврач роддома, оказалось правдой. Сын долго не мог нормально есть, выгибался, заходился криком. Мне было тяжело, ему требовалось внимание все 24 часа в сутки. Спасибо моей маме, которая давала мне немного отдохнуть. Мне повезло — после декрета я сумела найти удаленную работу и смогла уделять ребенку много времени. Реабилитация была трудной — постоянные массаж, гимнастика, водные процедуры, развитие интеллекта по специальной методике. Пошел и заговорил Максимка позже, чем здоровые детки, но благодаря постоянным занятиям и физиопроцедурам спастичность уменьшилась, ножки «расходились» и стали меньше цепляться друг за друга.

Сейчас Максу 10 лет, и он — самое дорогое, что есть у меня в жизни. Страшные прогнозы не оправдались, сын учится в обычной школе, хорошо пишет левой рукой, занял 2-е место на олимпиаде по окружающему миру. Бегать он не может, но занимается плаванием, начал осваивать программирование, у него много друзей и приятелей, которые не обращают внимания на его внешние особенности.

Смотрю я на своего умного, способного, веселого сына, и иногда меня ледяной ужас охватывает, когда подумаю, какую страшную вещь я чуть было не совершила. Успела, одумалась, но чувство вины за то, что родной маленький человечек больше месяца провел брошенным, без помощи и заботы, наверное, останется со мной навсегда. Если сын когда-нибудь узнает об этой моей, хоть и исправленной, ошибке — сможет ли он меня простить?..

Лидия М., 33 года