Я знаю,  с кем случится несчастье, но не могу ничего изменить в судьбе. Беда неотвратима…

Дом объят огнем. Языки пламени вырываются из окон, лижут стены и крышу. На крыше — необычный флюгер в виде бригантины. Истошный женский крик: «Гриша!»… Завывание сирены пожарной машины… Тугие струи воды, бьющие из брандспойтов…

Черное обгоревшее тело на траве, чьи-то руки, накрывающие его с головой простыней.

И снова рвущий душу вопль: «Гришенька! Не-е-ет!!!»

Это не фильм, не воспоминание. Это — мой сон. Не обычный ночной кошмар, а сон-пророчество.

По приметному флюгеру я легко смогла бы разыскать этот дом в небольшом приморском поселке, куда приехала отдыхать. Могла бы предупредить живущих там людей о грозящей им опасности. Но не буду этого делать, потому что никто ничего не сможет изменить — пожар случится, хозяйка спасется, а ее муж погибнет в огне.

Мои вещие сны сбываются всегда. Раньше, когда я этого еще не знала наверняка, каждый раз пыталась хоть как-то повлиять на ход событий, помешать грядущей беде. Ни разу не получилось! Тогда я поняла: мне снится не будущее, а настоящее, в котором содержание сновидения — уже свершившийся факт, просто я по отношению ко всему этому нахожусь в прошлом. Не знаю, поняли ли вы что-нибудь из моего путаного объяснения, но другого у меня, увы, нет.

Первый сон, врезавшийся в память, касался моей мамы. Мне приснилось, что она попала под машину. Четырехлетним детям довольно часто снятся кошмары — разные сказочные чудовища, страшные хищники, увиденные по телевизору. Но этот сон отличался от прочих, он был необыкновенно ярким, реальным, даже запахи ощущались.

Вот мама — молодая, красивая — идет по улице. Пахнет бензином и цветущей сиренью. Мчащаяся темно-красная машина… Визг тормозов…

Незнакомые люди с глазами, полными ужаса… И снова мама, уже лежащая на асфальте в луже крови… Моя мама…

Папа обычно ругается, когда я залезаю к ним в кровать, но все равно бегу в родительскую спальню: мне нужно убедиться, что мама жива. Она на руках относит меня в детскую комнату: «Ну-ну, Валюта, не плачь, всем снятся плохие сны». Потом укладывает меня и поет колыбельные до тех пор, пока я не засыпаю. Когда просыпаюсь утром, папы уже нет.

— Вставай, соня, — ласково говорит мама, а то в садик опоздаем.

— А ты на работу?? Не ходи!

У меня начинается истерика, от плача даже поднимается температура. Мама оставляет меня дома и сама остается со мной. Но на следующий день этот номер не проходит. В сад меня отводит отец (он строгий, может и отшлепать), а мама идет на работу.

Вечером она возвращается живая, невредимая, и я успокаиваюсь. Не сбылось… Мама погибла спустя месяц, когда зацвела сирень. Водитель темнокрасной «восьмерки» сбил ее насмерть прямо на тротуаре, в трех метрах от автобусной остановки. Со временем я научилась отличать обычные сны от «особенных», и, когда мне приснилось, как моя лучшая подружка Рита тонет, я попыталась спасти ее — умоляла не подходить к воде. Но она только отмахнулась:

— Мы с родителями завтра в Сочи едем. Мне в море не купаться? Маргарита утонула через несколько дней после возвращения с курорта. Она со старшей сестрой пошла на пруд, там все и случилось… Мне было тринадцать, когда я во сне увидела будущее отца. Этот сон оказался особенно отчетливым, до сих пор помню его до мельчайших деталей.

Довольно большая, но убогая комната. Стены выкрашены грязнозеленой краской. На единственном небольшом окне — решетка. Четыре кровати с серыми простынями. Три пустые, на одной лежит папа — небритый, очень худой и бледный. Его душит кашель. Он прижимает ко рту край простыни, а когда отнимает, на ней остается ярко-красное пятно.

За завтраком я рассказываю отцу сновидение. Жду, что он вот-вот рявкнет: «Хватит молоть чепуху!» Но папа слушает внимательно, ни разу не перебив. И только когда я закончила, протянул задумчиво:

— Решетки на окнах, говоришь? Ободренная его интересом, рассказываю и о других своих пророческих снах — о маме, Рите и прочих, менее значительных.

Но отец больше ничего не говорит, заканчивает завтракать и собирается на работу в полном молчании. И только у порога оборачивается:

— Спасибо, дочка, что предупредила. А предупрежден — значит, вооружен. Буду осторожнее… Осторожность папе не помогла. Вскоре на него завели уголовное дело. Пока отец сидит в СИЗО, со мной живет бабушка, приехавшая из Краснодара.

— Валюта, все будет хорошо. Следователи обязательно разберутся. Ведь папа не виноват, и его отпустят, — успокаивает она меня.

Я знаю, что не отпустят, но молчу, не хочу ее расстраивать.

На суде за махинации с земельными участками папу приговаривают к пяти годам лишения свободы. Бабушка оформляет опеку надо мной и продолжает утешать:

— Может, Юру по амнистии выпустят. А если нет, пять лет — срок не большой. Оглянуться не успеешь — как он выйдет на свободу.

Я знаю, что не выйдет, но щажу бабушкины нервы. Ведь для нее и всех остальных отец еще жив.

Не досидев до освобождения меньше года, он умирает в тюремной больнице от туберкулеза… Мне всю жизнь снятся вещие сны. Но ни разу не приснились радостные события. Приходят только трагические видения — болезни, смерти, катастрофы…

Не знаю, за какие грехи предков судьба наказала меня этим проклятым даром. Это очень страшно — знать о надвигающейся беде и не иметь возможности ее предотвратить.

Именно поэтому я одна: ни любимого мужчины, ни ребенка. Даже собаку не завожу, потому что боюсь однажды увидеть ее во сне…

Валентина