Я никак не могла понять, почему мама так обращалась с отцом. Ведь не любить его было невозможно!

Если маму я побаивалась, то отца любила безоглядно и повсюду ходила за ним хвостиком. Он в гараж — я за ним, он на огород — я следом, как привязанная, он в мастерскую — я тут как тут. Маленькой, мне казалось, что наша семья — лучшая в мире. Но, повзрослев, стала замечать, что не все ладно в датском королевстве. Между родителями все чаще разгорались ссоры, причем инициатором всегда выступала мать.

Папа обычно отмалчивался, но иногда выдержка ему изменяла, и тогда начинался крик на два голоса. Во время скандалов я старалась сбежать из дому — шла к озеру, которое начиналось сразу за нашим участком, или, если была плохая погода, просто пережидала во дворе или в летней кухне.

Как тогда ни закрывала уши ладонями, все равно слышала мамин визгливый голос и оскорбления, которыми она осыпала отца. В такие минуты мне его было мучительно жаль. Папа был самым лучшим человеком из всех, кого я знала. Рослый, кряжистый, как дуб, красивый даже не мужской, а мужицкой красотой, трудяга, молчун…

В отличие от большинства деревенских мужиков он почти не пил (разве что в праздник мог позволить себе стопку-другую). Местные любили его и уважали. Ни один, даже самый злой и беспощадный, язык ни разу не повернулся, чтобы сказать об отце что-то плохое. Только для матери он был нехорош, и я никак не могла понять почему…

Мне исполнилось шестнадцать, когда между родителями произошла очередная ссора, которая намертво врезалась мне в память. Накинув на плечи кофту, попыталась ускользнуть из дома, как обычно делала при первых признаках надвигающейся бури, но мать меня остановила. То ли хотела переманить на свою сторону, то ли ей нужны были зрители, но она преградила дорогу и не дала уйти.

— Полюбуйся на своего отца! — закричала она, тыча пальцем в его широченную грудь. — Полюбуйся на этого неотесанного мужлана, который украл у меня лучшие годы молодости!

— Люда, перестань, — попытался утихомирить ее папа. — Зачем при дочке?.. Не шуми, не надо…

— А пускай знает! — мамино лицо позеленело. — Пускай знает, каково мне жить с тобой. Неудачник! Только и умеешь, что в земле ковыряться да коровам хвосты крутить!

— Если я не буду этого делать, на что жить будем? — начал заводиться отец. — На твою зарплату, что ли?!

— И ты смеешь попрекать меня куском хлеба?!

Папа ничего не ответил, только покачал головой, молча развернулся и вышел на крыльцо. Я выскочила следом, присела рядом.

— Чего она психует? — спросила, глядя, как он нервно разминает заскорузлыми пальцами сигарету.

— Язык-то прикуси, — строго одернул он меня. — Негоже так о матери.

— Нет, ты скажи, почему она все время тебя ругает?

— Любопытной Варваре нос оторвали, — папа невесело усмехнулся.

— Вы разведетесь? — тихо спросила я.

Отец молчал очень долго.

Я уже думала, что не дождусь ответа. Собственно, на мой вопрос он так и не ответил, но зато сказал другое:

— Как бы там ни повернулось, я тебя никогда не брошу. Запомни это.

— А маму?

— Ее тоже не брошу, — глухо отозвался папа, — если только… — и он снова надолго замолчал.

— Если только — что? — поторопила его.

— Если только мама сама фортель какой-нибудь не выкинет.

Прошло несколько месяцев. Обстановка накалилась до предела. Не проходило и дня, чтобы мать не поссорилась с отцом. Она была непревзойденным мастером устроить бурю в стакане воды, учинить скандал из-за какого-то пустяка, а то и вовсе на ровном месте.

Я очень боялась развода родителей, поэтому пошла на отчаянный шаг — решила поговорить об этом с мамой. Но та оборвала меня на полуслове: «Не твоего ума дело. Сами разберемся». Снова я пошла к отцу, выплеснула ему наболевшее. В отличие от мамы он выслушал внимательно, но объяснять ничего не стал.

— Понимаешь, Оксанка… Все слишком сложно, а ты еще маленькая…

— Мне уже семнадцать! — обиделась я.

— Да? — удивленно пробормотал отец, словно и в самом деле не знал, сколько мне лет. — Ты смотри… Действительно, совсем уже взрослая стала. А раз взрослая, — добавил он с тяжелым вздохом, — значит, должна сама все понимать.

И тогда я впервые подумала, что все дело в том, что мама просто не любит отца, хотя как его можно не любить, я, хоть убейте, не понимала. Открыть глаза мне помог случай. Однажды во время летних каникул решила съездить в райцентр. Было жарко, и в ожидании автобуса я спряталась от солнца в тень позади бетонной «ракушки». Вскоре на остановку пришли две женщины — шестидесятилетняя вдова Антонина Семеновна, наша соседка, и сорокавосьмилетняя разведенка Раиса, сельская фельдшерица. Они меня не видели, поэтому говорили громко и совершенно свободно, не стесняясь в выражениях.

— Людка-то Прокофьева вчера снова со своим ругалась, — поделилась новостью Антонина Семеновна. — Своими ушами слышала, как она орала на Мишаню. Представляешь, навозным жуком его обозвала! Да если бы мой Сережа, Царство ему Небесное, услышал от меня такие слова, так бы приласкал оглоблей, что потом я неделю отлеживалась бы…

— Ну, а Михаил что же? — живо поинтересовалась Раиса.

— А ничего… Покурил во дворе, а потом пошел огород поливать.

— И чего ей неймется? — вздохнула фельдшерица. — Ведь золотой у нее мужик!

— Золотой, — согласилась старуха. — Ты на другом конце села живешь, а я через плетень — вся их жизнь как на ладони. Они-то первые два года, как поженились, ладно жили, мирно, ничего плохого не скажу. А потом Людке словно вожжа под хвост попала. Как Оксанка родилась, так свары и начались. Людка — городская, белоручка, лентяйка, ни корову ни разу не подоила, ни одного сорняка не выдернула. Все хозяйство на Михаиле держалось. А этой вертихвостке и собственное дите в тягость.

Помню, сосед по ночам дочку во дворе на руках носил, чтобы та своим криком мать не будила. Только что сиськой не кормил. А Люда все недовольна и поедом его ест: не так сел, не так встал… Тут даже слепому видно: не любит она мужа и никогда не любила.

— А чего ж тогда замуж за него шла? — удивленно спросила Раиса.

— Ну так известное дело! Завидный жених был: дом у него, участок, машина. Вот и польстилась на все это добро.

— Да, хозяйство у Михаила крепкое. Прокофьевский дом и сейчас, пожалуй, лучший в селе. И трактор сосед недавно купил… — задумчиво сказала фельдшерица. — Другая на такого мужика как на икону молилась бы.

— А у нее другая икона, — Антонина Семеновна понизила голос. — Я тут недавно слышала, что Люда шашни на стороне завела.

Я вжалась в стенку и затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово.

Брось! — ахнула Раиса. — От такого мужа гулять? Не может быть!

— Точно… Спуталась с каким-то чиновником из районной администрации. Говорят, он ее каждый день на своей иномарке домой привозит.

— Не может быть! — повторила Рая. — А чего ж я ни разу не видела?

— Они не дураки. Хахаль Людку только до околицы довозит, а оттуда она домой уже пешком…

— Да кто говорит-то? — голос фельдшерицы прямо колокольчиком зазвенел от любопытства. — Хватит загадки загадывать, говори уже все как есть, не томи!

— У Лаврова дочка в райадминистрации секретаршей работает. Она матери про Людку и рассказала, а та — мне.

— Жаль Михаила, — вздохнула Раиса.

— Да уж… Надо же, какая несправедливость! Хороший мужик, а шалаве достался.

А вот еще мне Наталья рассказывала, что…

Тут подошел автобус, и женщины прервали разговор.

А я уже и забыла, какие дела у меня были в райцентре. Дождалась, пока автобус отъехал, и стремглав помчалась домой. В голове была одна мысль: «Что будет? Что теперь будет?!» В деревне слухи расходятся, как круги на воде: еще день-два — и папа обо всем узнает.

До отца новость дошла только на четвертый день. Начала их с мамой разговора я не застала — вернулась от подружки, когда выяснение отношений было уже в самом разгаре.

— Как только ты мог такое обо мне подумать? — кричала мать так, что ее было слышно во дворе. — И как в твою дурную башку могло такое прийти! Подумаешь, преступление совершила — разрешила хорошему знакомому пару раз на машине домой подвезти.

— Что за знакомый? — глухо поинтересовался папа.

— Игорь Павлович из администрации. Видишь, я от тебя ничего не скрываю. Да если бы между нами что-то было, стала бы тебе говорить его имя? И тем более разъезжать в его автомобиле на глазах у всего села?!

— Как вы познакомились? — отец старался говорить спокойно, но я научилась различать оттенки его голоса: он взволнован как никогда.

— Господи, да просто! — мама уже не кричала, а говорила быстро, эмоционально. — Пришла просить средства для пополнения библиотечных фондов, меня послали к Игорю Павловичу — так и познакомились. А подвозил он меня несколько раз потому, что у него дача недалеко от нашего села. Как-то во время дождя увидел на остановке, спросил, куда мне ехать, выяснилось, что по пути…

— Ладно, хватит! — перебил папа ее словесный поток. — Я тебе верю. Но постарайся впредь не давать повода для слухов и пересудов.

Итак, отец маме поверил.

Я тоже, хотя внутри меня поселился червячок сомнения. И с каждым днем этот червячок рос, разъедая душу, как ржа. Мать вдруг переменилась. Нет, она не накупила обновок, не сделала себе новую прическу.. Но у нее стали как-то по-особенному блестеть глаза, а еще… она практически перестала ругать отца.

Заметил ли он сам эти метаморфозы, я не знала, а спросить не решалась. Спустя пару месяцев стала свидетельницей еще одного разговора, которому тогда не придала особого значения.

— Миша, давай продадим часть нашего участка, — сказала за ужином мама. — Дальний кусок, ну сам знаешь, где глинозем. Соток пятнадцать-двадцать будет.

Отец удивленно взглянул на нее из-под густых бровей:

— Интересно, а откуда ты знаешь, что там глинозем? — он усмехнулся.

— Знаю… Все равно там почти ничего не растет, а так хоть какую-то копейку получим.

— Вот именно, что копейку. Тебе что, денег на жизнь не хватает?

— Просто тебе столько приходится работать — в теплицах, на огороде, за скотиной ходить… Вот я и подумала… — мамин голос звучал искренне и проникновенно, и я решила, что соседка ошибается: мать заботится об отце, переживает, что ему приходится много работать… Наверное, все-таки Семеновна неправа. Мама любит моего папу…

— Нет, — жестко отрезал отец. — Ни о какой продаже земли не может быть и речи. Здесь каждый клочок моим потом полит. Я и сотки не продам.

— Но Миша…

— Я сказал: нет! И давай к этому вопросу больше не возвращаться.

Мама кивнула, но не прошло и трех дней, как она снова подняла эту тему. Приводила какие-то доводы, упрашивала…

Папа твердо стоял на своем: нет, нет и нет. Когда она в пятый раз стала уговаривать отца продать часть участка, то даже мне такая настойчивость показалась подозрительной. Уж не знаю, что именно подумал отец, только он впервые поинтересовался:

— А что, на эту землю уже есть реальный покупатель? — спросила я.

— В том-то и дело, — заулыбалась мама (наверное, она решила, что отец начал поддаваться). — Родственник одной моей сослуживицы очень хочет купить участок именно в нашем селе.

— Так в чем же дело? У нас Иван Петров дом с участком продает, и Редькины, и Ефименко…

— Да этому родственнику дом не нужен. Землю он хочет купить, чтобы непременно была рядом с водоемом. Так что те двадцать соток ему как раз…

— А что же он окольными путями вокруг да около ходит? Владелец земли я — вот приехал бы и поговорил.

— Я передам сослуживице, — как-то не слишком уверенно сказала мама.

— Да это я так, просто к слову сказал. Пусть хоть целая делегация наведается, все равно землю продавать не собираюсь.

Этот разговор произошел во вторник, а в воскресенье… Было еще темно, когда я проснулась от того, что отец теребит меня за плечо:

— Доченька, ты вроде бы вчера говорила, что хочешь со мной на рыбалку пойти…

Мне хотелось спать, а вылезать из постели, наоборот, не хотелось. Поэтому я сонно промычала:

— Пап, ты иди сегодня без меня, ладно?’

— Ладно, спи… — отец улыбнулся и, нагнувшись, поцеловал меня в щеку. — Ну пока, я пошел.

— Тебя когда обратно ждать?

— Не знаю. Смотря какой клев будет… Но к обеду, думаю, вернусь наверняка.

Он не вернулся ни к обеду, ни к ужину… Я не знала, что и думать. Около пяти сбегала на речку, на то место, где папа любил рыбачить. Но там не нашла никаких следов его пребывания. Потом обежала все село и у каждого спрашивала, не видел ли он сегодня моего отца. Оказалось, папу видела только учительница Тамара Кирилловна: она утром корову шла доить, а отец с удочками мимо прошел… Мама тоже нервничала: роняла предметы, отвечала невпопад, поминутно выглядывала в окно… Ночь мы с ней провели без сна, чутко прислушиваясь, не скрипнет ли калитка.

Папу нашли через три дня… Его тело прибило течением к берегу, и мальчишки из соседней деревни нашли его в камышах. Отец очень плохо плавал, поэтому все решили, что он утонул — полез в воду освободить крючок, зацепившийся за корягу, и попал в омут. Чего-чего, а коряг и омутов в речке хватает. Приезжал следователь, опросил нас с матерью, соседей и уехал… По результатам судебно-медицинской экспертизы, папина смерть наступила в результате утопления, никаких следов насилия на его теле обнаружено не было, и уголовное дело не открывали — списали на несчастный случай.

На похороны пришло почти все село. Мама рыдала, билась в истерике, бросалась на свежий холмик. А я даже плакать не могла — у меня от горя словно окаменело все внутри. Никак не могла себе простить, что отказалась пойти с папой на рыбалку. Ведь пойди я с ним, никакого несчастья не было бы. Страшно было жить с такой тяжестью, с чувством вины в душе.

А мама оправилась после гибели отца на удивление быстро. Накупила себе новых платьев, косметики, сделала стрижку… Несколько раз я видела, как к нашим воротам ее подвозит темно-вишневая иномарка. Обычно машина тут же разворачивалась и уезжала, но однажды мама пригласила водителя в дом. Это был холеный, дорого одетый мужчина, с виду лет на пять-семь моложе мамы.

— Познакомься, дочка, это Игорь Павлович, мой хороший приятель…

Мужчина приторно улыбнулся, а я повернулась к матери:

— Как ты можешь? Еще и трех месяцев не прошло, как папу похоронили, а ты…

Выбежала в сени и пока возилась с замком, услышала, как мать вполголоса извиняется перед гостем:

— Игорь, извини… Она у меня такая дикарка! И к Михаилу была сильно привязана… Ничего, отойдет после его гибели — вы обязательно подружитесь.

Гость уехал через два часа… Мама сидела в спальне перед зеркалом и улыбалась своему отражению.

— Если ты еще хоть раз приведешь этого борова, уйду из дому, — сказала я ей.

— Скатертью дорога! — ответила она, не оборачиваясь, но Игоря Павловича больше не приводила.

Прошло три недели. Как-то вечером мама пришла домой очень сердитая:

— Безобразие! Чинуши! Бюрократы! — ругалась она. — Хотела продать те двадцать соток, что возле озера, а нотариус отказался оформить сделку. Сказал, что пока я не вошла в права наследования…

— Но ведь папа не хотел продавать эту землю!

— Его больше нет, — жестко отрезала она, но почувствовав, что перегнула палку, добавила уже гораздо мягче: — Доченька, ну зачем нам такой огромный участок? Я работаю, а ты сама хозяйство не потянешь. Да и учиться тебе нужно. Нанимать кого-то, что ли?

— Все равно я категорически против, — пробормотала угрюмо.

— А тебя никто и не спрашивает, — снова начала заводиться мама. — Вот через три месяца стану наследницей — продам землю… А захочу — еще и замуж выйду! И никто мне не указ!

Она не продала землю. Оказалось, папа оставил завещание, по которому и дом с участком, и старенькую машину оставлял только мне одной. Мама собиралась судиться, но адвокат объяснил ей, что процесс она все равно проиграет: домом, землей и машиной папа владел еще до свадьбы, следовательно, никаких прав мать на все это не имеет. А поскольку мне неделю назад исполнилось восемнадцать, ни о каком опекунстве речи идти не может, и я теперь вправе распоряжаться наследством по собственному усмотрению…

С замужеством у мамы тоже не сложилось: бросил ее Игорь Павлович. Причину их разрыва (а точнее, романа) я поняла позже, спустя примерно год, когда узнала, что согласно плану, по тому самому глиноземному краю нашего участка должно пройти скоростное шоссе. Так что скоро эта земля будет стоить в пять, а то и в десять раз дороже. Думаю, мамин ухажер, будучи чиновником, узнал об этом загодя и решил заработать на покупке-продаже земли.

А когда выяснилось, что владелицей участка стала я и продавать его не собираюсь, он сразу же потерял всякий интерес к моей матери.

Мы с ней живем под одной крышей, хотя почти не общаемся друг с другом. Она молчит — и я молчу… Не знаю, чем заняты ее мысли, но сама все время думаю об одном — случайной ли была папина гибель? Этот вопрос не дает мне покоя…