«Мужик должен сам решать свои проблемы», — утверждал мой отец. Я с этой жизненной аксиомой протопал почти через всю жизнь, но теперь столкнулся с такой ситуацией, которую решить не могу.

Я женат почти 15 лет, и все это время у меня есть любовница. Так было всегда, мы всегда были втроем: я, Яна и Света. Жили в одном подъезде, были одногодками. Сначала садик, потом школа — все вместе. Институты, правда, выбрали разные.

В старшей школе про нас ходили сплетни одна занятней другой. Но мне это даже льстило, потому что обе девчонки — красавицы. У меня спрашивали, не встречаюсь ли я с Яной или Светой. Я каждый раз только усмехался, отвечал честно: между нами только дружба. Светка встречалась с нашим одноклассником, но до интима у них так и не дошло. Потом призналась, что даже целоваться с ним было противно.

Но на первом курсе во время одной из вечеринок в общаге мы с Янкой явно хватили лишнего — проснулись в одной постели. А потом выяснилось, что она беременна. Как приличный мужик, я обязан был на ней жениться, что и сделал.

Света нас поздравила, но мне показалось, неискренне. Я долгое время относился к ним одинаково, но с той самой ночи понял, что Свету я люблю, а к Яне привязан дружескими отношениями. Я вообще не мог понять, как переспал с ней. У меня к тому времени девушки не было уже пару месяцев. Неудивительно было, что я сорвался.

Но проблема оставалась. Мы продолжали жить в одном доме, так что все прекрасно обо всем были осведомлены. Пришлось разговаривать с Янкиным отцом, просить ее руки. Тогда еще он мне сказал, что по-хорошему нас выпороть бы обоих, но добро дал. Только спросил, есть ли между нами искра. Я соврал, что есть. Янка после этого вызвала меня на серьезный разговор. Сказала, что любит меня уже давно, но знает, что я к ней сильных чувств не испытываю.

И ей не хочется, что-бы я связывал себя с нелюбимой женщиной. Разве я мог сказать ей: «Окей, Янчик! Ребенка я признаю, но извини, люблю другую». Нет. Я ее убедил, что люблю, что жить с ней и растить ребенка — мечта всей жизни для меня, и мы расписались. Света была подружкой невесты.

Когда Яна легла в больницу из-за риска потерять ребенка, я переживал. Так сильно, что аж с другом из института напился. А когда стало понятно, что сам я не доберусь никуда, я позвонил Свете. Да! Предложил ей, хрупкой девушке, забрать меня, здорового пьяного бугая, из гостей.

Света приехала. Привела меня в чувство, сунув голову под холодную воду, отпоила крепким чаем, погрузила в метро и доставила по адресу. Я упросил ее остаться со мной. Родители были в отъезде, так что поддержать меня было некому. Так я ей сказал. На самом деле я просто хотел, чтобы она была рядом. Я прилично уже отошел, но воспользовался ее уверенностью, что еще не совсем трезво соображаю. Вывалил на нее все: про свои чувства к ней, к Яне, вообще ко всей этой ситуации. Сказал, что хочу быть с ней.

Я в жизни, наверно, никогда не был так откровенен. Света выслушала меня, обозвала такими словами, которые в передачах запикивают. Долго она ругалась, потом остыла. Сказала, что все это бессмысленно, потому что развестись она мне не даст. И бросить Янку — тоже. Как я ее заставлял признать, что и она тоже ко мне неравнодушна, — это отдельная эпопея. Своего я добился: узнал, что наши чувства взаимны и совершенно одинаковы, как и чувство вины перед Яной.

Что делать, мы понятия не имели. Знали только, что Яна ничего не должна знать.

На третьем месяце у Яны случился выкидыш. Казалось бы, мы были свободны, но у Яны началась депрессия, и нам со Светой пришлось молчать. Долго. Несколько лет, поскольку Яна то выкарабкивалась из этого своего состояния, то обратно в него ныряла. При этом она не переставала себя винить в том, что была неосторожна и только из-за этого потеряла моего ребенка.

«Моего» — она всегда это подчеркивала. Говорила, что это главная задача в ее жизни, — стать матерью моего ребенка, потому что у меня обязательно должен быть наследник или наследница. Она донимала этим меня, постоянно висела на ушах у Светы, и мы оба поддерживали ее как могли. И в то же время мы встречались за спиной Яны, проводили несколько часов в неделю вместе. Иногда в постели, иногда просто прогуливались где-нибудь в парке. И все это время мы молчали.

А потом я приходил домой, где меня ждала жена, которая очень хотела ребенка. Она советовалась с врачами, пила какие-то таблетки. Иногда вызывала меня прямо с работы. Естественно, я говорил, что жене плохо стало. Ну не скажу же я, что у нее овуляция — и если я сейчас же не буду дома, то потом мы опять будем выцарапывать ее из депрессии. Однажды я не приехал. Да, у меня была важная деловая встреча. Да, я не мог все просто так бросить и бежать домой.

Но я мог не задерживаться на работе после этого. Даже если бы пораньше сбежал, никто бы не заметил, но я предпочел остаться и помочь с проработкой договора. Когда я вернулся, Яна сидела на нашей кровати, завернувшись в одеяло, с тестом на овуляцию в руке. Перед ней валялись еще с десяток таких же. Она меня ждала. Все это время она сидела и ждала. Я не хотел ее обнимать и извиняться. У меня было одно желание: наорать на нее. Я устал от этой гонки за детьми, которые, собственно, для меня не особенно и важны были. Я не хотел детей. Я хотел просто жить, наслаждаться жизнью, хотел быть с любимой женщиной не где-нибудь в темном углу, а чтобы все знали.

Я сдержался неимоверным усилием воли. Сделал свое дело и ушел пить на кухню.

Два года назад Яне поставили диагноз: рак. Мы втроем прошли через все пять стадий, и Света сделала для Яны, наверно, даже больше, чем я. А Янка в последнее время часто шутит, что ей не страшно уходить, ведь она знает: обо мне есть кому позаботиться. Я не знаю, догадывается она или нет, но после первой такой шутки Света прекратила наши встречи. Сказала, что это совсем нечестно по отношению к человеку, которому и без того осталось жить не так долго.

Два года я изображаю из себя любящего супруга. Два года я живу практически в аду, поскольку понимаю: так нельзя. Я жду, когда все это закончится и я смогу быть свободен, чтобы выбирать, с кем мне жить и кого открыто любить. Врачи говорят то одно, то другое. То дают ей несколько месяцев, то потом наступает ремиссия и мы снова можем жить полной жизнью. Как только намечается улучшение, Яна загорается идеей завести ребенка, чтобы у меня после ее смерти осталась хоть частичка на память. Но ничего не получается, и самое кошмарное, что я этому рад! Рад тому, что ничего не получается. Рад тому, что она уйдет и у меня не будет никого, о ком бы я был обязан заботиться.

Света говорит, что я пожалею об этих мыслях. Мы общаемся всегда только на людях. И она не позволяет мне даже прикоснуться к ней. Говорит, что не может справиться с грузом вины за все то время, что мы с ней встречались за спиной Яны. И самая большая ирония в том, что вот как раз со Светой я бы очень хотел завести семью. И не могу. А нам уже под сорок. Сможем ли мы с ней потом прожить свою жизнь? Очень хотелось бы верить, что сможем. Во всяком случае, как мне кажется, это сейчас для меня единственный стимул в жизни.

Петр, 38 лет