Я хотела стать филологом, но судьба распорядилась временно поселить меня рядом с розарием и познакомить с человеком, для которого розы были смыслом жизни. Нежданно-негаданно я осталась там навсегда…

Мой отец был военным, и наша семья жила в Кемерове — месте его службы. Помню, мама очень радовалась, что последние пять лет мы не меняли места жительства — это дало мне возможность с пятого класса учиться в одной школе, а ей — работать на одном месте. Мама преподавала русский язык и литературу в той же школе, где училась я, и была классным руководителем в параллельном классе.

Хоть я и была единственным и любимым ребенком в семье, воспитывали меня довольно строго. Родители не читали нотаций, но понятия о долге, ответственности, порядочности сквозили в каждом их действии и суждении. Им было очень важно, как я учусь, каких результатов добилась в спортивной секции, сделала ли всё запланированное по дому.

Я много читала, и не только по программе, и конечно же мечтала о любви, какой не бывает на свете.

Я даже целый год стихи по ночам писала, упоминая в разных сочетаниях «разлуку и печаль». Хорошо, что мама об этом не знала — стихи были откровенно плохими. Однако наутро я вставала с мыслью, что надо не мечтать, а действовать.

…Я была в выпускном классе и собиралась поступать на филфак в местный университет, когда отец заговорил об отставке. В семье уже давно был выбран город дальнейшего проживания — Ростов-на-Дону. Поэтому мы решили, что я поеду поступать в ростовский университет, а родители присоединятся ко мне через год-два, когда отец доработает до пенсии и решит вопрос с жильем.

Нелегко мне было покидать ставший родным город, но пришлось… Успешно выдержав конкурс, я собиралась поселиться в студенческом общежитии, думая, что наконец-то избавлюсь от опеки родителей. Однако умудренный жизненным опытом отец настоял на том, чтобы я разместилась у его знакомого, жившего на окраине в частном доме с участком.

Я нехотя подчинилась, но позже была благодарна отцу за этот поворот, предопределивший мою дальнейшую жизнь.

Сергей Тимофеевич, давний приятель отца, одобрительно отнесся к просьбе приютить меня на некоторое время, он выделил мне небольшую комнату с окном в сад. Он хоть и был пожилым человеком, но выглядел моложаво и бодро. Первым, что бросилось в глаза при встрече, был проницательный взгляд голубых глаз — это его очень молодило. Он жил один, занимался цветами, для себя и на продажу — такую информацию я имела от отца. Но первый раз войдя во владения Сергея Тимофеевича, я была поражена, сразу вспомнились строки Ахматовой: «Я к розам хочу, в тот единственный сад…»

Весь участок был превращен им в розарий: розы цвели повсюду, где хватало света — прямо у входа во двор, вдоль ажурной ограды, вдоль дорожек, у окон, вокруг беседки. Каждый куст был на своем месте и под присмотром. Сергей Тимофеевич знал о розах всё: когда поливать, как обрезать и защищать от заморозков, как вырастить цветок, который будет благоухать сильнее других. Сначала я воспринимала его как просто доброго старика со странностями, у которого я квартирую, но позже поняла, что мое первое впечатление было весьма поверхностным.

Ездить на учебу было далеко, но всё остальное было просто отлично. Я платила за комнату чисто символическую сумму, старалась не мешать, уходила на занятия почти на целый день, возвращалась с мыслями о зачётах и экзаменах.

Но однажды, в выходной день, Сергей Тимофеевич попросил меня помочь — нужно было собрать несколько букетов для торжественного мероприятия.

Я как будто ждала этого момента и с радостью согласилась, потому что мне нравились розы. Теперь я могла прикоснуться к ним, почувствовать их шелковистые лепестки, вдохнуть пряный, чуть горьковатый аромат.

— Только с того куста не бери, — сказал Сергей Тимофеевич, указывая на самый дальний угол сада, — с того, что с алыми цветами.

— Почему? — удивилась я. — Они же самые красивые! Я бы выбрала для себя именно их.

— Это не мои цветы, — ответил он тихо. — Они… для другого. Думаю, что со временем тебе расскажу… Поняв, что Сергей Тимофеевич не расположен к разговору, я больше не стала его расспрашивать, отметив про себя, что в его словах и тоне был какой-то глубокий подтекст, а в том, как он это произнес — необъяснимая загадочность.

С тех пор я стала помогать Сергею Тимофеевичу в уходе за цветами и стала по-иному воспринимать его самого. Я невольно наблюдала за ним, когда была дома, и стала замечать то, на что раньше не обращала внимания: как по утрам Сергей Тимофеевич долго стоит у того самого куста, как проводит пальцем по листьям, как будто разговаривает с ними, как вечером, когда сад погружается в сумерки, он выходит туда один, с фонарем, и долго сидит на скамейке, глядя вдаль. Однажды, когда мы вместе рыхлили землю, Сергей Тимофеевич вдруг начал говорить: сначала о цветах, потом — о себе. Речь его замедлилась, словно он вспоминал не просто события, а целый мир, который давно исчез.

— Я с рождения был болезненным ребенком, — начал он. — Мама растила меня одна. Она работала в оранжерее ботанического сада и дома тоже выращивала цветы. Уже с пяти лет я помогал ей, возился с рассадой, семенами, собирал урожай овощей и ягод, но особенно любил цветы. Помню мамины слова: «Если душа болит — посмотри на розу. Она «вырастает из шипов», а дарит радость и красоту…

Сергей Тимофеевич замолчал и легонько погладил пальцем листок нового побега розового куста. Потом продолжил:

— В школе, в одном классе со мной, училась девочка по имени Валерия. Она была красавицей, и почти все ребята были влюблены в нее. Я не был исключением, но Лера выбрала Лёшу — моего друга. Хорошая была пара… А я — просто находился рядом, скрывал свою любовь, считал, что никто не должен был знать об этом.

Я слушала, не перебивая, потому что чувствовала — это не просто воспоминания, это исповедь.

— Меня не взяли в армию по состоянию здоровья, а Лёшу призвали. Он очень гордился тем, что попал служить именно в ВДВ. Родители устроили ему проводы. Все смеялись, пели, пили. Одна Лера была очень грустной, а потом и вовсе расплакалась — тихо, по-детски. Я подошел к ней и сказал:

«Лера, нет причины так переживать. Не успеешь оглянуться, как служба закончится, Лёша вернется домой, свадьбу сыграете, детей заведете, меня в крестные возьмете». А она только улыбнулась, и в этой улыбке было что-то предопределяющее, безысходное. Лёша тоже успокаивал свою любимую. Обняв ее, он пошутил, обращаясь ко мне: «Серёга, вырасти мне на свадьбу такие розы, чтобы у моей невесты был самый красивый свадебный букет!» А Лера прибавила: «Хватит даже одной-единственной розы, но пусть она будет самой большой, самой алой. Я видела такие розы в твоем саду». А потом шепнула мне на ухо: «Мы с Лёшей больше не увидимся, я это знаю».

Сергей Тимофеевич немного помедлил, как бы раздумывая, продолжать ли повествование дальше. И все-таки решил продолжить:

— Через полгода Леру насмерть сбила машина. В это время я лежал в больнице после операции и не смог прийти на похороны. В день выписки я вышел вечером в сад, сел на свою любимую скамейку и закурил. Помню, думал о том, что утром пойду к Лере на кладбище, положу цветы, попрошу прощения за то, что не был на похоронах.

И вдруг услышал звук шагов. Оглянувшись, увидел солдата в форме. Я сразу узнал Лёшу. Но голос… он был не его. Хриплый, глухой, будто из-под земли.

— Друг, отнеси ей розу, — сказал он. — Алую, как она мечтала. Я не успел попрощаться, а мы больше не встретимся…

Лёшка почему-то внезапно исчез, и я подумал, что другу сейчас не до меня, переживает очень. На следующий день стало известно, что он погиб: во время учений он не стал раскрывать парашют. Дело в том, что его не отпустили на похороны Леры. Ведь они не были женаты, а в армии законы строгие: нет штампа в паспорте — нет оснований для отпуска на погребение. Об этом стало известно из записки, которую он оставил для мамы: «Прости и прощай, иначе не могу…» Рассчитав время, я понял, что ко мне приходил призрак, самого Лёши в то время уже не было в живых.

Он так и приходит ко мне дважды в год, в день рождения Леры и в день смерти. Просит отнести розу, и я всегда делаю это. Не только в память о них, но и для того, чтобы их Любовь жила и после смерти… Я сидела, не в силах пошевелиться.

Мне казалось, что я слышу шепот лепестков, шаги в саду, голоса и шелест теней из прошлого.

С этого дня я стала другой — продолжала ходить в университет, но учеба не приносила прежнего удовлетворения.

Вместо лекций я всё чаще задерживалась дома, помогала Сергею Тимофеевичу — пересаживала розы, читала книги по селекции, изучала почвы, удобрения. Розы приобрели для меня особую ценность. Теперь я видела в них не просто красоту, но и память, боль, любовь, надежду. Наверное, странности хозяина царства роз, о которых я поначалу думала с иронией, передались и мне. Теперь я знала, что цветы растут не просто из земли, а из человеческих чувств тоже. Через год я оставила филфак университета и подала документы в сельскохозяйственную академию. Мама была в ужасе:

— Доченька, ты что, с ума сошла? Но я никого не слушала, потому что была абсолютно уверена, что поступаю правильно:

— Мама, я выросла и поняла, что для меня действительно важно…

Я стала учиться заочно и работать. Вместе с Сергеем Тимофеевичем мы построили новую оранжерею, расширили клумбы, установили системы полива, приобрели редкие сорта роз.

Однажды на выставке цветов я познакомилась с Артёмом, ландшафтным дизайнером. Первый наш разговор был о цветах и о том, как они могут менять настроение. Мы стали встречаться, я привела его в наш сад, познакомила с Сергеем Тимофеевичем. А через год Артём сделал мне предложение.

К тому времени родители переехали в Ростов-на-Дону и приглашали нас с мужем поселиться в их просторной квартире, пока своим жильем обзаведемся. Однако это было нереально: чтобы ухаживать за цветами, надо было находиться как можно ближе к ним. Да и Сергей Тимофеевич стал плохо себя чувствовать, его часто беспокоило сердце. На этом фоне он подхватил инфекцию. С высокой температурой «скорая» привезла его в больницу. Я каждый день приезжала, делала для него всё, что могла.

Однажды Сергей Тимофеевич попросил:

— Полиночка, привези ко мне нотариуса. Ты мне как дочь, поэтому хочу оставить дом с участком тебе. И еще… не забывай дважды в год относить розу на могилу Леры. Самую крупную и обязательно алую, как она хотела когда-то. И выращивай цветы, они дарят людям радость. Это мое завещание.

Он ушел тихо, ночью. Мы с Артёмом остались жить в доме Сергея Тимофеевича и продолжили его дело. Оранжерея стала еще больше. Мы выращиваем не только розы, но и другие цветы — у нас это получается.

Однажды, когда Артём уехал в командировку, я сидела в беседке, отдыхая от дневных трудов. Был теплый летний вечер, воздух благоухал розами и свежей землей. Глядя на розовый куст, я вдруг почувствовала чье-то присутствие и оглянулась: передо мной, словно выйдя из тумана, стоял молодой мужчина. Лицо его было спокойным, но глаза полны тоски.

Он молча указал на розу.

Я поняла, что это Алексей, и не испугалась. Я скорее почувствовала, чем услышала, просьбу отнести розу Валерии.

— Да, я помню о розе и завтра отнесу ее, — тихо сказала я.

Утром я пошла на кдадбище. Нашла камень с портретом красивой светловолосой девушки, положила алую розу, постояла в тишине…

С тех пор каждый год, в день рождения и в день смерти Валерии, я приношу ей алую розу. Делаю это не только потому, что обещала Сергею Тимофеевичу. Я знаю, что любовь даже после смерти не исчезает, а становится розой, ветром, тенью в саду. Любовь никогда не перестает…

Полина