Существует немало свидетельств, что во время клинической смерти сознание человека не отключается, и он может видеть свое тело как бы со стороны…

Люди, пережившие клиническую смерть, не особенно склонны рассказывать о том, что они ощущали в момент своего временного ухода в мир иной. Во-первых, их останавливает мысль, что им не поверят, а то и засмеют; во-вторых, почти невозможно рассказать обычными словами, что их сознание видело и чувствовало в другой, не трехмерной реальности.

И, конечно, одно дело читать об этом в существующей медицинской и философской литературе, другое — пережить такое самому. Мой знакомый Валентин умер на время и, если можно так сказать, после этого воскрес и не побоялся поведать мне о своей жизни вне тела.

В один из августовских дней мы поехали с ним в лес по грибы. Была пора опят. Приходилось ползать на коленях вокруг пней, обрывая грозди облепивших их грибов. В какой-то момент Валентин признался, потирая левую часть груди:

— Ой, что-то в сердце колет, и даже дышать трудно.

Валентин был сердечником и всегда носил с собой нитроглицерин. Я помог ему принять таблетку и скомандовал:

— Полежи немного, и пойдем на платформу от греха подальше. Да и пора уже заканчивать наш грибной поход.

В электричке ему вроде стало легче, но когда мы вышли из ее дверей на вокзале, Валентин неожиданно пошатнулся и упал. Скорая помощь приехала довольно быстро, и врачи по дороге в больницу определили остановку сердца, предпринимая безуспешные попытки оживить пациента. В больнице он сразу же попал на операционный стол. После хирург признался мне:

— Сердце вашего друга не билось почти двадцать минут, а это означает смерть мозга. Мы уже оставили попытки его реанимировать, как вдруг осциллограф показал сердечную пульсацию. Видимо, не обошлось здесь без чуда: безнадежный пациент ожил у нас на глазах. Честно говоря, медицина не может этого объяснить. После своего «воскрешения» Валентин быстро пошел на поправку. Когда я навестил его в больнице, первое, что он мне сказал:

— А знаешь, я теперь совсем не боюсь смерти, ничего страшного в ней нет.

Тогда его слова показались мне просто бравадой выздоравливающего человека.

— Ну, хорошо, хорошо, дружище, — проговорил я в ответ, — но умирать все же пока рановато, какие наши годы. Да и дел у нас еще по горло.

— Поживем, — согласился Валентин, — но ты не поверишь, жизнь после смерти не заканчивается, и добавил: — А маме моей лучше? Ей позавчера было плохо.

Тогда я не обратил на это внимания и не стал допытываться, почему он так думает, и откуда знает о болезни матери. Предположил, что сестра или кто-то еще доложили ему случившемся. Хотя первым, кто его посетил, был я.

Вскоре Валентин окончательно пришел в себя и выписался из больницы. А еще через некоторое время подоспел день его рождения. Решили отметить его вдвоем дома и уже потом подключить родственников. Выпили по немногу коньяку, разговорились. И тут я вспомнил о том, что говорил мне Валентин в больнице. Я спросил его, почему он так говорил.

— Неуместно как-то рассказывать об этом, ты не поверишь. Вот врачи, например, не поверили, — задумчиво проговорил Валентин. — Да и наши человеческие слова вряд ли могут передать то, что я видел и чувствовал.

— А ты попробуй, я поверю, мы же друзья, к чему нам лгать друг другу.

— Ладно, — подумав, согласился Валентин, — только никому не говори, ни матери, ни сестре не говори, никому.

— Заметано, — ответил я.

— Когда мы вышли из электрички, — начал Валентин, — вдруг все вокруг померкло, и я оказался в темноте, серой беспросветной темноте. Потом услышал у своего уха жужжание, как будто огромный невидимый шмель кружил надо мной. Мне это было крайне неприятно, но я никак не мог от него отмахнуться.

— И все это ты ясно помнишь? — удивился я.

— Помню все, что тогда со мной было до мельчайших деталей. Потом жужжание внезапно прекратилось, я с огромной скоростью пролетел по какому-то темному туннелю на свет и увидел, как бы сверху, с потолка, как врачи возятся над моим телом. Они пытались воздействовать на мою грудную клетку электрическим шоком, но мне не было никакого дела до моего тела. Ясно помню, как один из врачей сказал: «Он уже пять минут мертв». Но мне было не до этого.

Меня окружил свет, сначала слабый, а потом все усиливающийся. Такого яркого сияния я никогда прежде не видел, но он не резал глаза, хотя сейчас понимаю, что глаз у меня в тот момент не могло быть. Я видел его как-то иначе. Свет излучал любовь и тепло, мне было хорошо, и что там делают медики с моим телом меня не интересовало.

Мне ужасно не хотелось возвращаться в свое тело. Но ласковый голос сказал (это не были слова, но я понимал его как-то иначе), что мне надо возвращаться, не все дела еще окончены, еще и с моей матерью плохо. И тут я оказался одновременно и в операционной над своим телом, и в комнате моей матери. Как это могло быть, до сих пор не понимаю.

Я хотел ее успокоить, сказать, чтобы она не волновалась, со мной все в порядке, мне хорошо, но она не видела и не слышала меня. Я заметил, что она и вправду плохо себя чувствует. Пошла на кухню, достала какие-то таблетки, налила стакан воды и вернулась в комнату. Раскрывая облатки, она сделала неосторожное движение, задела стакан, он упал на пол и разбился. От этого звука комната матери исчезла, я открыл глаза и увидел склонившихся надо мной изумленных эскулапов.

— Прямо как у Тютчева! — воскликнул я. — Помнишь, у него есть строка: «Так души смотрят с высоты на ими брошенное тело».

— Да уж, — улыбнулся Валентин, — наверное, Федор Иванович имел схожий с моим опыт, а может, это просто поэтическое прозрение.

Конечно, я поверил Валентину как другу, но смутные сомнения меня все же не отпускали. И когда за праздничным столом расселись гости: сестра Валентина, его мама и тетя — я выбрал момент и, когда все на время вышли в другую комнату, спросил у его матери:

— Елизавета Андреевна, в тот день, когда у Валентина остановилось сердце, а вам стало плохо, доставая таблетки, вы случайно смахнули стакан со стола и он разбился? — это звучало как вопрос.

— Да, а откуда вы знаете? — удивленно подняла глаза Елизавета Андреевна.

Помня обещание, данное Валентину, я попытался вывернуться:

— Наверное, вы между делом дочери рассказали, а она случайно обмолвилась.

— Что-то не припомню, что я о таких мелочах рассказывала, — задумчиво откликнулась Елизавета Андреевна. — А вот что с Валюшей что-то случилось тогда, я ощутила каким-то шестым чувством.

Может, поэтому мне и стало плохо. После беседы с Елизаветой Андреевной я окончательно поверил Валентину, и эта его история долго оставалась между нами, пока я не взялся за перо и не доверил его секрет бумаге, естественно, не указав фамилии и изменив имена, в том числе, и свое.

Федор